АЛЛЮЗИЯ

Аллюзия (от латинского allusio — шутка, намёк), прием художественной выразительности, обогащающий художественный образ дополнительными ассоциативными смыслами по сходству или различию путем намека на другое уже известное произведение искусства, исторический, мифологический или политический факт, закреплённый в текстовой культуре или в разговорной речи, который предполагается общеизвестным.


Такие элементы называются маркерами, или репрезентантами аллюзии, а тексты и факты действительности, к которым осуществляется отсылка, называются денотатами аллюзии. Аллюзию, денотатом которой являются «внетекстовые» элементы, т.е. события и факты действительного мира, иногда называют реминисценцией.

Денотатом аллюзии могут служить не только вербальные (т.е. словесные) тексты, но и «тексты» других видов искусств, прежде всего живописные. Подобные аллюзии носят название интермедиальных. Так, в «Поэме без героя» А. Ахматовой выстраивается аллюзия к визуальному ряду картины Сандро Боттичелли: «Вся в цветах, как «Весна» Боттичелли, / Ты друзей принимала в постели».

В качестве денотата аллюзии нередко используются крылатые слова и выражения (например, «слава Герострата», «перейти Рубикон», «пришел, увидел, победил», «Демьянова уха»).

Аллюзии имеют широкое распространение в искусстве. Они формируются на интуитивном уровне художественного творчества, но используются как прием вполне сознательно.

Аллюзия всегда шире конкретной фразы, цитаты, того узкого контекста, в который она заключена, и, как правило, заставляет соотнести цитирующее и цитируемое произведения в целом, обнаружить их общую направленность (или полемичность).

От цитации текстовая аллюзия отличается тем, что элементы претекста (т.е. предшествующего текста, к которому в данном тексте содержится отсылка) в рассматриваемом тексте оказываются рассредоточенными и не представляющими целостного высказывания, или же данными в неявном виде. Следует отметить, что неявность часто рассматривается как определяющее свойство аллюзии, и поэтому имеется тенденция к использованию этого термина лишь в том случае, если для понимании аллюзии необходимы некоторые усилия и наличие особых знаний. При этом данные элементы текста-донора, к которым осуществляется аллюзия, организованы таким образом, что они оказываются узлами сцепления семантико-композиционной структуры текста-реципиента. С этой точки зрения показательно стихотворение П. Вяземского «Простоволосая головка», где игривая девушка и ее «головка» аллюзивно сравниваются с поэзией А. Пушкина и ее музой:

Все в ней так молодо, так живо,

Так не похоже на других,

Так поэтически игриво,

Как Пушкина веселый стих.

<…>

Она дитя, резвушка, мальчик,

Но мальчик, всем знакомый нам,

Которого лукавый пальчик

Грозит и смертным, и богам.

В данных строках очевидно соотнесение с текстом «Евгения Онегина», где содержится фрагмент «шалун уж заморозил пальчик». Однако в пушкинском тексте расстановка актантов (участников ситуации) совсем иная: «Шалун уж заморозил пальчик: / Ему и больно и смешно, / А мать грозит ему в окно…», а слово «мальчик», появляющееся у Вяземского и рифмующееся со словом «пальчик», содержит отсылку уже к другому тексту Пушкина – поэме «Домик в Коломне», где речь идет о четырехстопном ямбе (Мальчикам в забаву / Пора б его оставить) – том стихотворном размере, которым написан Евгений Онегин. Таким образом, Вяземский на основе разрозненных элементов пушкинских текстов создает некоторое новое стиховое единство, играя на перестановке актантов исходного текста и выдвигая на первый план семантику «детскости» и «веселости» Пушкина. В свою очередь, эти строки Вяземского, снова с заменой субъекта описываемого действия, стали импульсом для уже новых аллюзий в романе «Дар» В. Набокова. У Набокова аллюзия становится уже явно метатекстовой (построенной как «текст о тексте»), поскольку в ней одновременно обыгрываются и пушкинские строки, и строки Вяземского.

Текстовая аллюзия может создавать и «псевдобиографическую» основу реминисцентного отношения. Аллюзивными элементами, соединяющими факты жизни и тексты о них, могут становиться также и географические названия (топонимы).          Способностью нести аллюзивный смысл обладают и даты, введенные в художественный текст.

Возможностью нести аллюзивный смысл обладают элементы не только лексического, но и грамматического, словообразовательного, фонетического, метрического уровней организации текста. Целям выражения этого смысла могут служить также орфография и пунктуация.

Иногда основой аллюзивного отношения оказывается сама техника построения фразы, строфы или целостной композиции. Таким образом, как маркером, так и денотатом аллюзии становится непосредственно языковая структура текста, причем нередко происходит взаимодействие различных уровней текстовой организации. Установка на параллелизацию графической или синтаксической конструкции в поэзии почти всегда имеет глубинную подоплеку.

Структурный параллелизм может быть маркером аллюзии сюжетного уровня. Так, в романе В. Набокова «Камера обскура» раздосадованный изменой своей подруги герой произносит фразу (…пускай она ко мне прибли, прибли, бли, приблитиблися), аналогичную по своей словообразовательной и фонетической имитационной оформленности той, которую произносит о себе в третьем лице взволнованный Каренин перед своей женой Анной (Вам все равно, что он пеле… педе… пелестрадал).

Расшифровка аллюзий, как и любого интертекстуального отношения, предполагает наличие у автора и читателя некоторых общих знаний, порою весьма специфических. Нередко писатели в своих произведениях строят аллюзии, апеллируя к текстам, написанным на разных языках и принадлежащим разным литературам, что осложняет поиски денотата аллюзии. Так, В. Набоков, по образованию энтомолог, играя на одинаковости названий бабочек и героев мифов и чередуя их латинское и кириллическое написание, вводит в свои произведения сочетания, части которых одновременно представляют собой и поэтические аллюзии. Одна из бабочек в «Даре» получает название Orpheus Godunov; первая часть названия соотносится с именем поэта-певца Орфея, вторая, воспроизводящая первую часть фамилии героя и одновременно фамилию русского царя, вынесенную в заглавие пушкинской трагедии Борис Годунов, при латинском написании парадоксально высвечивает корень God – «Бог», имя же героя «Дара» — Федор в переводе с греческого означает «божий дар». Цвета «черный» и «белый», овеществленные в «африканском жаре» и русском «снеге», также все время играют у Набокова: поэтому «черный аполлон» соотносим в рамках «Дара» с Пушкиным – «гением-негром», «который во сне видит снег». Следовательно, аллюзии в определенном тексте могут образовывать своеобразные парадигмы, в которых значение каждого члена определяется его соотношением с другими членами.

В поэтике символизма аллюзия приобретает потайной зашифрованный смысл, что придает художественному образу-символу очень емкий, но одновременно зыбкий характер.

Распространенной разновидностью аллюзии в исторических или фантастических произведениях является намек на современные общественно-политические реалии (например, Ф. Искандер «Кролики и удавы»).

В поэтике символизма аллюзия приобретает потайной зашифрованный смысл, что придает художественному образу-символу очень емкий, но одновременно зыбкий характер.

В современных пространственно временных искусствах аллюзия широко используется как средство выразительности (П. Гринуэй «Вор, его жена и ее любовник» — аллюзии на искусство эпохи Возрождения) и как элемент художественной образности (Ф. Феллини «И корабль плывет» аллюзии с библейской легендой о Ноевом ковчеге. Дантовой «Божественной комедией», сатиры С. Бранта «Корабль дураков», одноименного фильма С. Креймера).

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.