АНТИМОНОВ, СЕРГЕЙ ИВАНОВИЧ

Сергей Иванович Антимонов — русский и советский актёр театра и кино, драматург.


Сергей Антимонов родился 15 июня 1880 года в Курске, в семье приказчика. Пяти лет потерял отца. Подростком помогал в лавке.

В 1901 году закончил реальное училище в Курске.

В 1901-1903 годах Антимонов студиец театральной школы при МХТ и одновременно исполнитель небольших ролей в спектаклях этого театра. Болезненно остро пережил отказ К. С. Станиславского оставить его в Художественном театре – «мысль доходит до самоубийства», — признается он в письме к Вл. Немировичу-Данченко.

По окончании школы Сергей Антимонов начал гастролировать по провинциальным труппам: Тверь, Самара, Екатеринбург, Моршанск, Херсон, Нежин, Красноярск, Белгород.

В 1904 году Сергей Антимонов поставил свою первую пьесу «Белое, серое, черное».

В 1908 году, познакомился с актрисой Марией Яроцкой, которая сыграла в его пьесе «Притча о любви», и впоследствии стала его супругой.

Истинный дар Антимонова раскрылся в «Кривом зеркале», театре особого рода — пародий, гротесков, эксцентрических буффонад, — где актер сыграл несколько сот ролей. В «Кривом зеркале» у Антимонова выработалась особая манера игры, сочетавшая хладнокровный тон с убийственным по точности и меткости язвительным подтекстом. Владел искусством саморазоблачительных монологов пародийных персонажей (болтливых и самовлюбленных докладчиков, чиновников и начальников разных рангов), в них интонации актера балансировали между самым искренним пафосом и глумливой иронией. «Он знал тайну юмора» — писал о нем Николай Евреинов.

Антимонов — автор блистательных экспромтов, остроумных шуток, каламбуров, неожиданных «мыслей вслух», многие из которых рождались на сцене во время спектаклей. Писал для «Кривого зеркала» юмористические пьески, скетчи, миниатюры («22 несчастья фараона», «Мужья и жены», «Водотолчея»).

Постоянно печатал в газетах и журналах Петербурга стихотворения, статьи и фельетоны о театре и эстраде.

После закрытия «Кривого зеркала» — артист Товарищества актеров Александрийского театра (1918 г.), театра им. Луначарского Покровской Слободы (ныне город Энгельс, 1919 г.), Театра миниатюр «Кривой Джимми» (1919-1924 гг.), Московского театра сатиры (1924-1933 гг.), Камерного театра (1933-1937 гг.), Московского театра-студии киноактера (1944-1949 гг.).

С 1925 года снимался в кино. С 1937 года актёр на киностудии «Союздетфильм». В эти годы он снимается особенно много: «Партийный билет» (Куликов), «Родина зовет» (Игнатьев), «Веселые путешественники» (проводник), «На Дальнем Востоке» (Янков), «Степан Разин» (астраханский воевода), «Ленин в 1918 году» (Поляков), «Любимая девушка» (швейцар), «Цена жизни» (начальник связи). Григорий Александров пригласил Сергея Антимонова на роль шпрехшталмейстера в одну из лучших своих комедий «Цирк» (1936 г.). Именно ему герой Владимира Володина спел куплет: «Все вокруг спать должны, но не на работе». Антимонов блестяще справился с ролью и был приглашен в следующий фильм Григория Александрова «Волга-Волга». Там он сыграл дворника Охапкина, ближайшего сподвижника письмоносицы Стрелки.

Сатирические пьесы Антимонова «Нужная бумажка» и «Чужая голова» поставлены Театром сатиры (1924-1925 гг.). Перу Сергея Антимонова  также принадлежат пьесы: «Притча о любви» (1908 г.), «Водотолчея» (1909 г.), «Женщина и смерть» (1911г.), «Мужья и жены» (1914 г.), «Любовь и доктор» (1915 г.), «Молодое вино» (1916 г.), «Бова-королевич» (1918 г.), «Колумб» (1920 г.), «Петровы потехи» (1924 г.), «Спящий красавец» (1932 г., с А. Арго).

Один из авторов (совместно с Н. Адуевым) либретто первой советской оперетты «Женихи» (1927 г., музыка И. Дунаевского).

Последние годы Сергей Антимонов работал в Театре-студии киноактёра, но выходил на сцену мало из-за тяжёлой болезни.

Скончался 8 мая 1954 года в Москве.

Похоронен в Москве на Введенском кладбище, рядом с женой актрисой Марией Яроцкой.

Сергей Капков

КОРОЛИ КОМЕДИИ. Сергей Антимонов

«…В кабале и рабстве жил русский народ, в неволе московско-византийской, а затем — в неволе самодержавно-петербургской. И последние следы природного юмора изгладила самодержавная бюрократия. По форме затянутая, в дисциплину аракчеевщины закованная, так и мыкалась русская душа целые столетия…

Вот кто изгнал смех со сцены… Смех есть выражение свободы; смех есть свобода слова, мысли, совести; смех есть совокупность всех свобод, потому что смех только тогда смешон, когда он беззаботен…»

Так писал журнал «Театр и искусство» в 1906 году. Издавала этот прогрессивный, интеллектуальный журнал талантливая актриса и антрепренер Зинаида Васильевна Холмская. Со своим мужем, режиссером и критиком Александром Рафаиловичем Кугелем, она давно задумывалась над проблемой юмора и сатиры на сцене, над новым течением в русском театральном искусстве. Во время многочисленных скитаний за границей супруги нередко посещали кабаре — театры для России непривычные, «дикие». Но кабаре тогда все активнее входили в моду, особенно в Германии, где их называли «Kleine Kunst» («маленькое искусство»). И Зинаиде Васильевне пришло в голову создание театра совсем особого типа — подвижного, легкого, острого, предоставляющего простор индивидуальности, свободного от рутины. С этой идеей Холмская обратилась в так называемый «Театральный клуб», который в 1907 году был учрежден в Петербурге Союзом драматических писателей. Оставалось придумать название нового театра, и оно родилось довольно быстро.

«Кривое зеркало»!

Это название было очень удачным. Оно как бы сразу намечало широкий творческий диапазон, делая театр не только пародийным, но и сатирическим. Однако предстояла борьба за место под солнцем.

В «Театральный клуб» была подана еще одна заявка, причем от режиссера с более известным именем — Мейерхольда. Свой театр Всеволод Эмильевич назвал «Лукоморье». И конечно же, ему отдавалось предпочтение. Мейерхольду предложили показывать спектакли в традиционное, вечернее время, а Холмской — после полуночи. Причем «Театральный клуб» имел деньги только на один театр, и учредители оставили за собой право выбора: кто победит в творческом состязании, кто будет острее и смешнее, тот и останется при «Клубе».

Итак, предстоял нелегкий конкурс. У Мейерхольда шансов на победу было, несомненно, больше. Во-первых, его положение. Во-вторых, два очень крупных художника, одни из самых популярных в России,- Добужинский и Бакст. Затем авторы: Эдгар По, Соллогуб, Аверченко. Среди артистов — мастера Александринского театра.

Что же у «Кривого зеркала»? Художников не было вообще. Из авторов только Тэффи. Актеры? Два с более-менее солидным стажем, остальные — никому не известная молодежь. «Лукоморье» репетировало на сцене, а «Кривое зеркало» все репетиции проводили в гостиной. Единственный плюс в пользу молодых — название театра. Оно давало настроение, будило мысль, а «Лукоморье» уводило в мир фантастики.

Наступил решающий вечер. Волнение ужасное. Мейерхольд выступил первым. Декорации великолепны, действие стройное, талантливое и… скучноватое. Все вроде правильно, но не смешно.

Далее на сцену вышел Федор Курихин — впоследствии ведущий актер Московского театра сатиры и блистательный комик кинематографа. Он приоткрыл занавес, выглянул, запутался в складках, чуть не упал, а затем сбивчиво, торопливо, на полном серьезе (и оттого очень смешно) начал представлять «Кривое зеркало»: «Вы не думайте, что у нас нет знаменитостей,- у нас есть! У нас поет знаменитый бас Ша-Ша-Шахалов!» Тут раздался хохот. У Шахалова, действительно, был бас, но кто его знал, кроме Курихина и Холмской? Конферанс прошел на высшем уровне, контакт с публикой был налажен, и далее спектакль полился легко и весело.

«Кривое зеркало» смеялось над собой, над банальностью и пошлостью актерских штампов, над трафаретностью театральных форм. И удача смеха объяснялась, видимо, молодостью начинающих артистов.

А над чем смеялся великий Мейерхольд, было неясно. Поэтому через неделю «Лукоморье» сошло на нет и перестало существовать.

«Кривому зеркалу» выделили средства, и маленький коллектив начал свое триумфальное шествие по страницам театральной истории России.

Почти все актеры оказались в этой труппе случайно. Антимонов, Лукин, Лось и Виктор Хенкин должны были зимний сезон 1908/09 года работать у антрепренера Строева, но тот порвал контракт с Томском и снял театр в Петербурге. Без ангажемента оказались в столице Шалахов, Курихин и Яроцкая. По разным причинам, нелепым и неожиданным, к Холмской прибились и другие будущие работники театра. Так или иначе, но все эти люди несли в складе своего ума нечто от «кривого зеркала», которое, по преданию, дьявол нес на землю и уронил. Оно разбилось вдребезги, и осколки его, попавшие людям в глаза, заставляли их все видеть в искаженном свете. Есть и другой вариант, что дьявол уносил «зеркало истины», чтобы скрыть ее от людей, а осколки помогли людям увидеть эту истину. В итоге оба варианта говорят об одном и том же: люди с осколками видят нечто незаметное для других, но конкретно существующее.

Кто же они, создатели «Кривого зеркала»? Кто эти актеры, доводившие зрителей до несдерживаемого гогота, до боли в животе и счастливых слез? Их имена сегодня ничего никому не скажут. Десять лет, проведенных вместе, стали самыми насыщенными в их биографии. Мало кто затем реализовался в советском классическом театре и, тем более, оставил свой облик в кино. Но были и исключения.

Одним из самых ярких мастеров «Кривого зеркала» стал Сергей Антимонов. Он был ведущим актером труппы и талантливым драматургом, чьи пьесы шли не только на сцене этого театра, но и по всей стране. Одна из них шагнула в XXI век и до недавнего времени занимала почетное место на афише московского Театра оперетты. Это «Женихи» на музыку Исаака Дунаевского. Сергей Антимонов много снимался в кино в 30-40-е годы. Две роли вошли в «Золотой фонд кинематографа» и известны каждому. Обе — в кинокомедиях Григория Александрова. В «Волге-Волге» Антимонов сыграл дворника Охапкина, верного помощника Стрелки — Любови Орловой. В «Цирке» был шпрехшталмейстером. Именно ему Владимир Володин спел знаменитые строки: «Все вокруг спать должны, но не на работе!»

Сергей Антимонов родился летом 1880 года в семье курских мещан. Сохранилось метрическое удостоверение от 11 июня (по старому стилю), где сказано, что младенца крестили его отец — Иван Иванович Антимонов, и мама Евдокия Сергеевна. Родители занимались купеческим делом, и до культурных ценностей им не было особого дела. Сергей стал самоучкой. Кроме тяги к актерскому ремеслу, он обладал несомненным литературным даром, пробовал писать. И однажды отправил письмо в Москву, в Художественно-Общедоступный театр (как тогда именовался МХАТ), лично Немировичу-Данченко. Он сообщил, что хочет выйти на эту прославленную сцену в качестве актера. Что удивительно, Антимонову пришел ответ: ему повезло — через год театр открыл актерскую школу, и Владимир Иванович вспомнил дерзкое письмо юноши из Курска. Сергей выдержал труднейший конкурс и был зачислен в студенты.

Амплуа Антимонова было предопределено сразу. Характерный. Будучи студентом, он участвовал почти во всех постановках МХТ, исполнял небольшие роли. А окончив школу, сразу же начал скитания по провинции: Тверь, Самара, Екатеринбург, Моршанск, Херсон, Нежин, Красноярск, Белгород. Работал в антрепризах Д.К.Строева, М.Т.Строева, М.Н.Строителева, Н.Н.Отрадина.

В 1904 году Сергей Антимонов поставил свою первую пьесу «Белое, серое, черное». Это произошло в дачном поселке у друзей артиста, и, как он сам отметил в своей записной книжке, спектакль прошел с большим успехом. С тех пор Антимонов начал активную литературную деятельность. Параллельно гастролям стал писать для газет «Красноярец», «Курское эхо», «Курская газета», «Саратовский вестник». В 1907 году опубликовал свой первый водевиль «22 несчастья», а еще через год его пьеса «Притча о любви» была выбрана в качестве бенефиса для блистательной провинциальной актрисы Марии Яроцкой.

Спектакль состоялся в Белгороде при полном аншлаге. Сергей Иванович уже давно был покорен талантом и красотой бенефициантки. Когда, спустя несколько месяцев, они вновь встретились на одной сцене — теперь уже в «Кривом зеркале»,- Антимонов сделал ей предложение.

Мария Яроцкая была моложе него на три года. Актерское образование она получила в частной школе знаменитого саратовского артиста и антрепренера Строителева. В 1905 году Мария отправилась на свои первые гастроли в Херсон, где и встретилась с Сергеем Ивановичем, но их взаимоотношения еще долгое время носили лишь деловой характер.

В «Кривом зеркале» царил особый дух. Все были молодыми, озорными и, главное: всех объединяла общая идея — создание своего собственного театра. Труппа собралась очень интеллигентная и на редкость разносторонняя. Была еще одна хорошая черта коллектива — искренность в отношениях между мужчинами и женщинами. Никто из себя ничего не корчил — не было нужды. Среда получилась морально здоровая.

Открытие «Кривого зеркала» стало настоящим событием в дореволюционном Петербурге. О новом театре писали все газеты и журналы. Одна из статей была пропитана искренним удивлением и восхищением увиденным: «Насадить кабаре в Петербурге, победив петербургскую застегнутость, хмурость и подозрительность, развернуть ряд живых, быстрых и ярких сцен, заразить на короткое время самыми различными чувствами от легкой веселости до жуткого ужаса — такова трудная и интересная задача, взятая на себя инициаторами нового зрелища в «Театральном клубе».

Сергей Антимонов занял в труппе крепкое положение комика, исполнителя остросатирических ролей. Его юмор был каким-то особенным, неклассическим, иногда и вовсе парадоксальным. Одна из актрис «Кривого зеркала» Елизавета Нелидова много лет спустя вспоминала: «У Сергея Ивановича была интересная внешность. Своеобразное выражение лица, ушедшее в себя и в то же время остронаблюдательное. Необыкновенно странное, крайне самобытное дарование. Я поняла это дарование, когда впервые увидела Чарли Чаплина — тоже человека красивого, необычного и совершенно одинокого на сцене. Они оба были сами по себе. Антимонов мог бы играть и драму, но особую, как у Чаплина. Мог бы вызывать и сострадание. Но то ли общая эволюция театра шла в ином направлении, то ли у Антимонова не было для самого себя административных способностей, подходящей «судьбы», в итоге он не смог реализоваться в полную меру…»

Так или иначе, Сергей Антимонов играл в каждом втором спектакле «Кривого зеркала», если не чаще. Поскольку сегодня найти описания этих постановок практически невозможно, позволю себе привести выборки, найденные в архивах Театрального музея имени Бахрушина. Естественно, взяты только те спектакли, где был занят Антимонов.

«Загадка и разгадка» Трахтенберга. Здесь была высмеяна изнанка сцены. Нарочитая нелепость испанской пьесы объяснялась тем, что по болезни суфлера действие разыгрывалось от конца к началу. Антимонов выступил в роли матадора по имени Фернандо Поганец. Точнее, он сыграл актера, выходящего на сцену в образе матадора. Растерянный, не знающий текста лицедей вдруг начинал совершенно некстати издавать душераздирающий, трагический рев, и тут же с необычайным спокойствием спрашивал суфлера: «Ну, а что дальше?»

Посетивший спектакль поэт Осип Мандельштам посвятил актеру следующее стихотворение:

Испанец собирается порой

На похороны тетки в Сарагосу,

Но все же он не опускает носу

Пред теткой бездыханной дорогой.

У гроба он закурит пахитосу

И быстро возвращается домой.

Любовника с испанкой молодой

Он застает и хвать его за косу.

Он говорит: «Не ездил я порой

На похороны тетки в Сарагосу,

Я тетки не имею никакой,

Я выкурил в Севильи пахитосу,

И вот я здесь, клянусь в том бородой

Белибердоса и Бомбардоса!»

В пьесе «Жак Нуар и Анри Заверни» Урванцева Сергей Антимонов играл негра Жака Нуара. В роли Анри — Виктор Хенкин, впоследствии великолепный эстрадный артист. Рецензии тех лет сообщают, что этот дуэт вызывал у зрителей настоящие «взрывы хохота».

Спектакль «Триумф, или Принцесса Подщипа» Крылова был запрещен из-за предположения, что под видом царя Вакулы выведен Павел I. Между тем на гастролях в Одессе эта постановка заставила публику «гомерически хохотать», и такие тонкие знатоки смешного, как одесситы, писали о необыкновенном «экстракте юмора» постановок «Кривого зеркала». Антимонов играл в этом спектакле Дурдурана, наперстника царя.

В «Кривом зеркале» был поставлен и шуточный балет Гебена «Разочарованный лес, или Счастливое бракосочетание с удачным апофеозом». Комические танцы с пародией на музыку Чайковского. Больше всего публика смеялась над комической жестикуляцией Антимонова, который для лучшего пояснения своих чувств «сек жену»… (Как это выглядело, остается только догадываться).

Особой популярностью пользовался «Кинематограф» Гейера. Похоже, искусствоведы тех лет недолюбливали «мигающий синема», поэтому восторженно писали: «Так просто и так искусно удалось показать эту нелепость кинематограф». Создатели придумали забавный ход: дрожащее освещение, которое создавало удивительный эффект, полную иллюзию экрана. Сергей Антимонов играл Лектора, который вяло и безучастно докладывал сюжеты картин и все разъяснения заканчивал меланхолическим: «Мишка, верти!» Этой фразе были посвящены многие рецензии и статьи, одна из которых заканчивалась строкой: «Нет никаких сил улыбаться тихо, благонравно…»

Режиссерская трагедия-буффонада «Ревизор» Евреинова представляла собой пять построений одного отрывка комедии Гоголя. Одну из них играли по Станиславскому, другую — по Рейнгардту, третью — по Максу Линдеру и т.д. Антимонов блистал в роли Ляпкина-Тяпкина.

Участвовал он и в моноспектаклях. В монодраме Евреинова «В кулисах души» Антимонов читал лекцию о том, что человек состоит из нескольких Я. При этом он писал на школьной доске мелом: «Я = Я1 + Я2 + Я3 + … = Яn». И в этой лекции был необычайно тонкий налет трагедии, странно перепутанный с комическим, как вино с ядом. Ну а к сценке «Лекция об алкоголизме в сопровождении туманных картин» комментарии не нужны. Кроме Антимонова, никто из актеров «Кривого зеркала» не мог один держать зал, доводя его при этом до истерических всхлипываний от хохота.

В 1909 году на афише «Кривого зеркала» фамилия Антимонова впервые появилась над названием спектакля. Его мини-пьеса «Водотолчея» представляла собой каскад реприз: по сюжету, модные современные режиссеры выправляли текст монолога актера. «Водотолчея» была сыграна сто раз, что для театра миниатюр стало рекордом.

Пьеса Антимонова «Женщина и смерть» анонсировалась как «клевета в одном действии». Она зло и обидно вышучивала специфические черты характера женского пола. Один из критиков писал: «В один вечер вы услышите пять талантливых клевет на мужчину. Мужчины всех стран, соединяйтесь и идите в «Кривое зеркало»! Спасибо Холмской. Мы отомщены».

«Мужья и жены» стали еще более смелым произведением Сергея Антимонова. Три пары, набившие себе оскомину в супружестве, решаются обменяться женами, но после досадной путаницы возвращаются в свое «первобытное» состояние. Действие было буквально нашпиговано репризами, которые разбавляли задушевные разговоры с публикой. Но, что любопытно, сам автор в инсценировках своих пьес не участвовал.

Антимонов активно печатался в журнале «Театр и Искусство», газетах «Будильник», «День», писал фельетоны и пьесы, часть из которых вошла в сборник «Дюжина пьес». Эти двенадцать миниатюр Антимонова взяли в свой репертуар некоторые театры Петербурга и других городов.

Между тем «Кривое зеркало» из театра «малого искусства» все более эволюционировало в сторону большого, классического театра. Оно создало свой жанр, свое искусство сценической улыбки, свои приемы и методы. Но наступали новые времена, которые несли новые «ценности» и диктовали новые правила игры.

В самом начале октября 1917 года газеты писали: «Театр «Кривое зеркало» открыл сезон очень поздно, 30 сентября, очевидно «не без борьбы роковой». И действительно, открываться в нынешнем сезоне такому театру для изысканной публики — едва ли резон. Впрочем, поставленная для открытия сатира «Да здравствует правосудие» — пьеса, доступная и для большей публики…»

Как прошел этот сезон, с каким успехом или вообще без успеха — сегодня никто не скажет. Известно одно — этот сезон стал для «Кривого зеркала» последним. В 1922 году театр возобновил свою работу и просуществовал еще девять лет, но Сергей Иванович туда больше не вернулся.

Он вновь уехал в провинцию. Лето 1918 года играл в Вологде, в товариществе группы Александринского театра. Зиму — в «Привале комедиантов», находившемся в ведении Комитета охраны памятников искусства и старины. В 1919-м выехал в Покровск, где был заново основан Советский драмтеатр имени Луначарского. В 1920 году Антимонов перешел в Саратовский театр имени К.Маркса. Там режиссер Канин поставил его пятиактные комедии «Бова-королевич», «Цари» и «Колумб». Одновременно «Бова-королевич» появился в афише Коммунального театра-студии на Литейном в Петрограде. А знаменитый актер Евсей Любимов-Ланской начал читать в концертах пьесу Антимонова «Гоголь».

В 1922 году Сергей Иванович окончательно перебрался в Москву. За короткий срок он поменял несколько театров: «Кривой Джимми», «Вольный ветер», «Театр на площади», театр имени Комиссаржевской. Там же шли его пьесы «Бова-королевич», «Мужья и жены», «Петровы потехи». А после того, как в Московском театре сатиры поставили «Нужную бумажку» и «Чужую голову», Антимонов перешел туда.

В Театре сатиры царила особая атмосфера, по духу напоминавшая «Кривое зеркало». Шли спектакли-обозрения, водевили, сатирические и злободневные миниатюры, блистали знаменитые комики Курихин, Поль, Корф, Милютина, Кара-Дмитриев, Холодов, Владимир Хенкин. В этой труппе Сергей Антимонов, с одной стороны, был на достойном уровне, а с другой… Его индивидуальность и самодостаточность мешали ансамблевости спектаклей. Играя, допустим, крестьянского поэта в «Таракановщине», актер постоянно выпадал из общей картины и стиля, несмотря на удачный рисунок и акцент. Ему даже советовали притушить экспрессию, саму по себе оправданную, но мешающую слиться в целое с партнерами и со всей сценической обстановкой. Антимонов не стал премьером этого театра — места лидеров уже были заняты. Он довольствовался небольшими ролями, чаще всего требующими обильного грима, такими, как священники, крестьяне, старики, и создавал эти образы необычайно смешно. Сергей Иванович был скромен, а это тяжелое качество для актера. Так что он не занял в театре должного ему места.

В 1933 году Антимонов перешел в Камерный театр, а через год снялся в большой роли в кино — сыграл Профессора в комедии «Частная жизнь Петра Виноградова». Неожиданно на Сергея Ивановича обратили внимание кинематографисты, и он оставил театр ради съемок. Один за другим выходят фильмы «Партийный билет» (Куликов), «Родина зовет» (Игнатьев), «Веселые путешественники» (проводник), «На Дальнем Востоке» (Янков), «Степан Разин» (астраханский воевода), «Ленин в 1918 году» (Поляков), «Любимая девушка» (швейцар), «Цена жизни» (начальник связи).

Знаменитый режиссер-комедиограф Григорий Александров пригласил Сергея Антимонова на роль шпрехшталмейстера в одну из лучших своих комедий «Цирк». Это была вторая совместная работа Александрова с Любовью Орловой, ее ждали, на нее возлагали большие надежды, и эти надежды оправдались. Фильм полюбился не только «рядовым советским зрителям», но и руководству страны. Ему дали Сталинскую премию I степени. Кроме того, «Цирк» взял «Гран-при» на Международной выставке в Париже, о нем высоко отозвался великий Чарли Чаплин.

В фильме много персонажей, среди которых и красавица-гастролерша, и злодей-капиталист, и чудаковатый любитель-дрессировщик собак, и целый ряд цирковых артистов. И почти все герои фильма связаны с одним человеком старым «хозяином» манежа. Шпрехшталмейстер контролировал выход каждого из них к зрителям и являлся олицетворением всего многолетнего опыта, мудрости и души цирка, да и профессии в целом.

Антимонов справился с ролью блестяще и был приглашен в следующий лучший фильм Григория Александрова — «Волга-Волга». Там он сыграл дворника Охапкина, ближайшего сподвижника письмоносицы Стрелки. Озорной калейдоскоп музыкальных и эксцентрических номеров, фразы и репризы, ставшие «крылатыми», виртуозная игра Игоря Ильинского и Любови Орловой — такой была «Волга-Волга». Каждый кадр был продуман создателями комедии с математической точностью. Даже начальные титры, которые сразу же вводили зрителей в игру и создавали нужное настроение.

Чтобы вам не копаться в программе,

чтобы было смотреть веселей,

Мы сейчас познакомим с вами исполнителей главных ролей.

Вот Бывалов перед вами, бюрократ он исполинский.

Его играет артист Ильинский,

пел хор под музыку Дунаевского.

Лоцман всюду пригоден — заслуженный артист Володин.

Водовоз веселых правил — артист Оленев Павел.

Страж коммунальных законов — артист Сергей Антимонов.

Счетовод Алеша Трубышкин — артист Андрей Тутышкин…

Герои фильма пели, плясали, кидались в погони и искренне любили друг друга. Настроение передавалось всем, кто оказывался в зрительном зале. «Волга-Волга» и сегодня чудодейственным образом передает нам тот положительный энергетический заряд.

После войны Сергей Антимонов снялся еще в нескольких фильмах, причем у лучших режиссеров страны — Пырьева («Сказание о земле Сибирской»), Райзмана («Поезд идет на Восток»), Александрова («Весна»), Ромма («Русский вопрос»), Довженко («Мичурин»). А когда в Москве открылся Театр-студия киноактера, Сергея Ивановича и его супругу Марию Каспаровну пригласили занять почетное место в его огромном коллективе наряду с самыми яркими звездами и начинающими артистами. В труппе числились легенды немого кино Андрей Файт, Михаил Трояновский, Ольга Жизнева, Галина Кравченко, Петр Репнин, Владимир Уральский, Татьяна Барышева, Татьяна Гурецкая, но все они были уже вторым поколением после Антимонова. Сергей Иванович и Мария Каспаровна оказались старейшинами, и молодое поколение, недавно окончившее ВГИК, взирало на них с восхищением, близким к трепету.

Антимонов, к сожалению, мало сыграл на этой сцене. Последние пять лет жизни он тяжело болел и все реже выходил в свет. Яроцкая работала больше. Помимо театра, она много снималась: «Это было в Донбассе», «Первая перчатка», «Поезд идет на Восток», «Молодая гвардия», «Повесть о настоящем человеке», «Возвращение Василия Бортникова», «Два капитана». После репетиций, спектаклей и съемок Яроцкая неизменно торопилась домой, где ее ждал Сергей Иванович. Их отношения до конца оставались самыми теплыми. Они жили рядом с садом «Эрмитаж», где когда-то Антимонов делал первые шаги на сцене Художественного театра. После смерти Сергея Ивановича Мария Каспаровна собрала его воспоминания об этом периоде. Сейчас они хранятся в Театральном музее имени Бахрушина. Актер назвал их «Пройденный путь». В этой главе приведены отрывки из воспоминаний Сергея Антимонова.

* * *

«Милостивый государь, господин Немирович-Данченко!»

Так я писал письмо из Курска в 1900 году одному из хозяев Художественного театра, в то время именуемого Художественно-Общедоступным. В письме я ставил задачу, как, желая стать артистом именно Художественного театра, превратить мечту в действительность, не будучи актером вообще. Со своей стороны я развивал мысль пригласить меня в театр на простую работу, не требующую специальности, с тем, чтобы я, походя, так сказать, присматривался к артистической деятельности и учился актерскому мастерству.

Владимир Иванович Немирович-Данченко аккуратно ответил мне, что предложенным мною способом в актеры не приходят, что для этого существуют специальные театральные школы, куда, если я выдержу экзамен, буду платить за правообучение, то и тогда, после трехлетнего обучения (чтобы я знал и потом не обижался), тоже могу не попасть в труппу Художественного театра.

Ответ был исчерпывающим и продолжения переписки не обещал, но приободрил меня вежливым вниманием. Внутренний голос мне откровенно сказал, что положение требует личного свидания и с Немировичем-Данченко, и со Станиславским, да и с самим Художественным театром. Ведь как-никак решается вопрос моей жизни.

Не знаю, как вам, но мой внутренний голос дает мне только благоразумные советы. Откуда взять средства для поездки в Москву — даже тогда, в то доброе старое время, мы с внутренним голосом не знали.

Я — единственный ребенок. Мне девятнадцать лет. Пребывание в реальном училище дальше пятого класса мне показалось неинтересным. Мать хлопочет по хозяйству, я пишу стихи, изобретаю перпетум-мобиле. Счастье мое и вершина моих мечтаний — сделаться актером — матери казалось последней степенью падения. Она приказывала мне заняться торговлей, но самоубийство виделось мне милее коммерции. Отец мой давно умер. У матери — собственный домишко, который кормит ее, а она — меня. Но денег мне не давала, даже на мелкие расходы, тем понуждая меня зарабатывать.

Отрицательный ответ Немировича вместо разочарования очаровал меня. Я получил реальное доказательство своего существования. Немирович-Данченко тратит на меня бумагу, конверт, марку и время; два государственных ведомства — почтовое и железнодорожное — заботливо обслуживают нашу переписку. У товарищей я приобрел и вес, и рост, и благородное желание иметь честь быть полезными мне. Один из них достал у своего приятеля, железнодорожного служащего, бесплатные билеты до Москвы и обратно, а остальные мои друзья одолжили денег — почти четыре рубля. И на другой день я выехал в известном направлении, переполненный неизвестностью.

В Москву приехал днем. Остановился в гостинице за 75 копеек в сутки. Пошел в Художественный театр, взял билет на вечер. Шла «Снегурочка». Вернулся в гостиницу, умылся, принял праздничный вид и пошел, не спеша, на спектакль.

Удивительно, но билет на этот спектакль сохранился у меня до сих пор. Грозный отрезок истории лишил нас многого, многое безвозвратно прошло. А вот театральный билет от 11 октября 1900 года преодолел разнообразные испытания времени.

«Снегурочка» началась. На сцене поют и пляшут люди в длинных холщовых рубахах. Интересней всего медведь и свист ветра. Впрочем, я смотрел спектакль сквозь ожидаемое свидание с Немировичем.

После первого акта послышались хилые аплодисменты, в зале стало светло — публики оказалось немного. Со мной неожиданно заговорил сосед, бритый господин последней молодости. Узнав о моем желании стать актером, он чуть ли не приказал с первым же поездом возвращаться в Курск: «Сейчас же, прямо из театра, пока не прожились! Как только у вас не будет хватать денег на выезд, вы погибли. Устремление по легкомыслию к искусству, особенно к театру, приводит к большим бедствиям. Дорога к славе часто ведет к бесславию. Голод, холод, пьянство, позор, разврат, преступления, тюрьма вот все, на что вы имеете право рассчитывать. Удачи на этом пути являются редчайшими исключениями. Да и сам по себе талантливый человек — явление ненормальное, белая ворона. Нормальный человек работает, а талантливый творит. Где работа — там порядок, где творчество — там произвол. За талант носители его платят высокую пошлину. Вспомните биографии великих людей, почти все они несчастны…»

Сосед говорил горячо, от души. Похоже, он сам когда-то, стремясь к свету, попал в огонь. Мой «воздушный дворец» дал страшную трещину, проживать в нем стало опасно.

Видеться с Немировичем-Данченко я раздумал. И, размышляя о позорном возвращении домой ни с чем, с пустыми руками, я бичевал себя за слабость, что подпал под влияние случайного встречного. Так или иначе, ко второму антракту я решил все-таки встретиться с Немировичем. Дрожа от нетерпения и страха, я чуть не бежал за кулисы. Наконец, заветная табличка с надписью «Посторонним вход воспрещен». Стучусь. Спрашиваю, кого мне надо, и получаю ответ: «Не было, нет и сегодня не будет». Я додумываюсь до того, что спрашиваю Станиславского. И его на месте не оказалось.

Смысл моей жизни потух, как свеча от ветра.

Я снова в Курске. Стать актером мне невозможно, но жить надо. Мать устроила меня на службу к купцу Холодову. У меня — обязанности конторщика и кассира. Получал 15 рублей в месяц, в свободное время читал «Собрание сочинений избранных иностранных писателей» в 144-х томах, которое выписывал хозяин. Хотя интересоваться ими запрещалось.

Из духовной пищи в Курске был театр со случайными спектаклями, две тюрьмы, общество покровительства животным и три кафешантана. Все. А я жаждал искусства, я задыхался без него. Стоило ли рождаться на свет, чтобы заботиться о выручке купца Холодова? Что я умею? Я умею дрессировать кошек и собак, писать стихи, делать разные упражнения на трапеции и турнике, я читаю монологи от Бориса Годунова до Хлестакова, пою куплеты, запускаю воздушные шары и фейерверки, жонглирую, катаюсь на велосипеде и коньках, имитирую птиц и животных, показываю фокусы, играю на балалайке и собираюсь написать трагедию «Нерон и Сенека». Мать грозится умереть от стыда за мои искусства или от горя, если я уеду от нее. Что делать? Кто мог посоветовать? Жизнь погибает.

В один прекрасный день я бросил работу. Сдал ключи от кассы и ушел. Мать все поняла и промолчала. Я вошел в свою комнату и заметил письмо на столе. Нехотя вскрыл конверт и невнимательно начал читать, но написанное было так неожиданно, что я ничего не понял. С трудом овладев собой, разобрался: письмо было от Владимира Ивановича Немировича-Данченко. Что самое дорогое и трудно объяснимое, он писал по своему почину. Он писал, что ПОМНИТ, что я хочу быть актером. А ведь со времени моего письма к нему прошло около года. Он сообщал, что (если я не раздумал) при Художественном театре открывается театральная школа — бесплатная. Для поступления нужно прочитать стихи и басню, а для учения необходимо иметь правожительство в Москве. Испытания начинаются третьего августа.

Я побежал к матери и так, должно быть, убедительно объяснился с ней, что она скоро согласилась снарядить меня на экзамен в Художественный театр. Расставание было легким — я был уверен в своей победе, мать была убеждена в моем поражении.

В Москву я приехал за день до начала экзаменов. Бесчисленное количество раз перечитывал мысленно и вслух приготовленный репертуар: «Лжеца», басню Крылова. Я с большим успехом читал ее курским знакомым, детально проработав образ героя, не пожалев сатирических красок. Всегда все смеялись. Потом, чтобы хвастнуть гибкостью своего таланта, я приготовил «Похороны» Надсона — давал этакую большую лирическую печаль. И трагедия была не чужда мне — монолог Бориса Годунова — так что и Пушкин имелся в запасе. И, наконец, ради оригинальности привез «Разговор на большой дороге» Тургенева. Мне никогда ранее не приходилось слышать художественную прозу в концертном исполнении, до всего приходилось додумываться самому. В заветных делах никогда ни с кем не советуюсь.

Утром я был в «Романовке». Это клуб на Малой Бронной, где впоследствии располагался Театр сатиры. «Эрмитаж» в лице купца Щукина сдавал свое помещение Художественному театру только на зимний сезон. Для экзаменов там была отведена большая комната с временно устроенной эстрадой. Перед ней растянулся длинный стол, накрытый зеленым сукном, с комиссией человек в пятнадцать. Все остальное пространство вместе с эстрадой было заполнено алчущими славы и трепещущими перед бесславием. Всех интересовал вопрос: почему открываемая театральная школа будет бесплатной? По слухам, оказалось, что ученики этой школы будут платить трудом за правоучение, исполняя обязанности статистов.

Для училища требовалось тридцать человек. Желающих учиться оказалось четыреста. Я поместился в толпе, сидящей на эстраде, и рассматривал членов комиссии. Бывалые люди объясняли мне: в середине стола Немирович-Данченко. Остальные — актеры Художественного театра Лужский, Тихомиров, старичок с бородкой — Артем, молодой человек — Москвин, седая дама в черном — Раевская.

Воздух от жары, духоты и нервного напряжения достиг степени кипения. Определение талантов происходит быстро. Немирович произносит фамилию, ее носитель или носительница появляется на эстраде, хватается за одинокий стул и, находясь от волнения почти в бредовом состоянии, читает с перевыполнением своих возможностей. Длина читаемого материала зависит всецело от Немировича-Данченко: на каком месте он скажет «благодарю вас», на том и крышка.

Меня поразило однообразие репертуара. Девушки, которым казалось, что они интересны и молоды, непременно читали: «Был май! Веселый месяц май!» Более сложные натуры — мальчики с уклоном в углубление психологии, играли «Сумасшедшего» Апухтина: «Садитесь! Я вам рад… Я королем был избран всенародно…» Добродушные абитуриенты обоего пола с помощью Вайнберга занимались лирикой: «Развернулось предо мною бесконечной пеленою, старый друг мой, море!»

Мне из читавших пока никто особенно не понравился. Я беспристрастно сравнивал их возможности со своими и объективно отдавал своим предпочтение. Вдруг я услышал свою фамилию и волнения, которого так боялся, не ощутил. Я заметил, что моя усталость доходила до безразличия.

«Что прочитаете?»

Я многообещающе взглянул на Немировича — не подведу, мол — и подчеркнуто скромно произнес: «Лжеца».

«Пожалуйста»,- доброжелательно сказал Владимир Иванович.

Я начал. Вера в себя, доходящая до восторга, захватила меня и понесла. Похоже было на то, что я будто бы выпал из окошка первого этажа и, не подчиняясь законам тяготения, падал все выше и все быстрее. Немирович-Данченко, захваченный моим искусством, сказал: «Благодарю вас». Сказал вовремя, когда я закончил.

Счастливый и гордый я пошел с эстрады к выходу. На двери конторы прочел объявление, что сегодня же будут вывешены списки безусловно принятых, безусловно непринятых, остальные — по конкурсу… Меня слегка интриговал вопрос, как меня примут — «безусловно» или «по конкурсу»?

И что же я увидел в итоге? Два листка почтовой бумаги. На одном написано: «Приняты: Перламутров» — и больше ничего не написано. На другом: «Не приняты…» — и беглым нечетким почерком перечислено много фамилий, среди которых затесалась почему-то и моя.

Почему? Может быть, это только похожая на мою фамилия? Нет, точно моя. Я отхожу, стою обалдело в стороне, снова подхожу, снова читаю, снова надеюсь на недоразумение. Снова удаляюсь, снова приближаюсь к вещественному доказательству моей катастрофы. Куда теперь деваться? Некуда…

По дороге в мою жуткую гостиницу меня посетили новые мысли: «Причина твоего несчастья — твоя усталость. Днем — волнения и хлопоты, ночью — клопы и блохи. Тебе прежде всего надо отдохнуть». И, проходя Брюсовским переулком, зашел в меблированные комнаты «Дагмара» и снял себе комнату за 15 рублей в месяц. Быстро переехал, лег спать в семь часов вечера и проснулся в двенадцатом часу дня, позавтракал и выпил чай с большим аппетитом. К моему удивлению, у меня появилось превосходное предчувствие.

И вот я снова у «Романовки». Направляюсь к двери конторы, где вчера висела роковая записка, замахнувшаяся на меня косою смерти. В дверях сталкиваюсь с Немировичем-Данченко. От неожиданности сжимаю правую руку в кулак, впиваясь в ладонь ногтями.

- Здравствуйте! — Владимир Иванович протянул мне руку. Сердце мое прыгнуло к небесам от такого незаслуженного уважения.

- Я вчера плохо читал… Клопы, блохи… Хотелось спать.

- Что? — улыбнулся Немирович-Данченко моей растерянности. — Вчера вы как-то непонятно вели себя, стояли к нам боком и так торопились… Хорошо, что зашли. По настоянию нашей артистки Раевской вам дана переэкзаменовка. Приходите завтра.

Что я делал до этой переэкзаменовки, как вел себя в продолжение суток — ничего не помню, так сильно было потрясение от неожиданного счастья.

Я стою на эстраде в той же «Романовке», перед той же комиссией, да и публика та же, но читаю другое: «Разговор на большой дороге» И.С.Тургенева — рассказ кучера Ефрема о том, что ему приснилось. Невидимый друг во мне заботливо шепчет: «Не торопись, только не торопись». Я сдерживаю себя и будто равнодушно рассказываю. Вижу доброжелательно улыбающуюся комиссию, слышу временами смеющуюся публику. Я ощущаю, как благодарны люди за то, что мы с Иваном Сергеевичем веселим их сердца. Я осязаю на своем лице доброжелательные взоры, и лицо мое начинает чесаться, я стараюсь незаметно почесать его, но Лужский из комиссии мимически запрещает мне делать это, грозя пальцем.

После выступления случилось редкое на экзаменах явление аплодисменты. Я — центр внимания, герой дня. Выхожу в коридор. Вокруг разные люди, многие пожимают мне руку, о чем-то спрашивают. Лужский тоже подошел, интимно спрашивает, не нуждаюсь ли я в деньгах. Конечно, нет!

Позавчера я был безусловно не принят, сегодня я безусловно принят. Где истина?

И вот я ученик. Нас, принятых в школу Художественного театра, тридцать человек: двадцать девушек и десять юношей. И еще три-четыре человека, принятых без экзаменов. Среди них: Зиновий Пешков — приемный сын Максима Горького, добрая знакомая Антона Павловича Чехова Лидия Спахеевна Мизинова (в «Чайке» она выведена в образе Нины Заречной), «Тригорин» — Игнатий Николаевич Потапенко, известный в то время писатель, и племянник Немировича-Данченко Николай Асланов.

Художественный театр существует только три года. Все молоды, и большинство артистов немного старше учеников. Собираясь днями в саду «Эрмитаж», мы обычно бегаем наперегонки вокруг фонтана и получаем одинаковое удовольствие. Театр, арендуя помещение только на зимний сезон, покорно ждет своей очереди.

Осенью впервые сыграл в сборном спектакле. Меня пригласили в Коломну на роль трактирного слуги Мишки в «Ревизоре». За это, по договору, «получил удовольствие» — бесплатный проезд до Коломны и обратно и обед с красным вином. Была всего одна репетиция. Большинство исполнителей — артисты Малого театра. Хлестаков — Николай Осипович Васильев, Пошлепкина — Рыкалова, Марья Антоновна — Борская. Изредка Рыкалова помогала коллективной режиссуре, каждый раз подмечая: «Нет, ОН именно так указывал!» Он — это автор «Ревизора». Она помнила репетиции с Николаем Васильевичем Гоголем.

Наконец в школе объявили начало занятий. Первое распределение ролей в «Царе Федоре Иоанновиче»: бояре, выборные из народа, нищие, сенные девушки, бабы разных сортов. Затем каждая группа делилась по характерам. Какой ты выборный? Молодой, старый, богатый, бедный, умный, глупый, какие повадки или изъяны — кривой, хромой и т.д. Кроме того, требовалось сыграть впечатление от царских палат и страх от царской близости. Получается настоящая творческая работа, всех захватывает. Со временем на наши репетиции стали приходить исполнители главных ролей, которые еще детальнее помогали расцветить наши роли.

Конечно, массовые сцены играть менее ответственно, чем немассовые. А вот, например, в «Грозном» я играл рынду, а их всего четверо. Это дети высоких родов, один в один рослые, красивые, статные. Они охраняют царя.

А «Доктор Штокман»? Весь четвертый акт держится на нашей небольшой группе. Я играю старого рабочего из наборщиков, реагирую на выступления Штокмана, находясь чуть ли не рядом с ним. Какая горячая роль! На генеральной репетиции я с таким прилежанием загримировался, что преподаватель грима — актер Судьбинин не хотел меня выпускать на сцену.

А в чем особенный смак таких выступлений? В том, что рядом с тобой почти на выходных ролях играют и Москвин, и Санин, и Вишневский, и Лепковский, не говоря уж об актерах меньшего колибра.

Была у меня оригинальная роль и в «Михаиле Крамере» Гауптмана. Действие первого акта происходило в пивной. Чтобы показать, что она помещается в погребке, окна были расположены у потолка. Видны только ноги прохожих: одни шли мимо, другие, встретив знакомых, останавливались и старались передать характер беседы. Одну пару из таких ног играл я. Репетиций было затрачено немало. А во время ссоры действующих лиц в той же пивной я бил посуду за кулисами «в разных настроениях».

В «Трех сестрах» я играл денщика доктора Чебутыкина. Это уже персонаж. Чехов только приехал из Ялты, еще не видел своей пьесы, поэтому была назначена еще одна репетиция. Когда дело дошло до меня, я вынес именинный подарок моего доктора — самовар — и все проделал, что полагалось. Владимир Иванович сказал Антону Павловичу на большом серьезе: «Сегодня роль денщика репетирует второй исполнитель». Автор, желая быть полезным мне и делу, из партера робко перешел на сцену, приблизился ко мне и «вскрыл» образ: «Денщик ведь — это тот же солдат… Как что — так руки по швам…» Застенчиво показал, как это нужно делать, и вернулся в партер.

Так прошел первый год в школе Художественного театра. А вскоре в жизни нашего театра произошло большое событие. Максим Горький написал для нас пьесу «Мещане». Репетиции увлекли бодрым авторским текстом, афористическими речами и дерзкими мыслями. Запомнилось, как Станиславский в сцене с Полом и Нилом показывал проявление любви у женщин различных наций. Очень эффектное зрелище: Константин Сергеевич в ролях француженки, итальянки, испанки и русской простой девушки.

В третьем акте есть народная сценка, когда Татьяна отравляется и кричит от боли, происходит переполох, и комната наполняется людьми. Каждый произносит выразительную фразу, одна из которых понравилась больше всех: «Господин! Господин! (Указывая на бабу.) Она у вас булочку стащила!» Было решено объявить на нее конкурс среди всех присутствующих, начиная от Качалова, заканчивая нами, учениками. Азарт был настолько горяч, что конкурс превратился в самоцель. Много времени, сил и смеха было затрачено на это дело, и в конце концов, победителем, по всеобщему признанию, оказался я. Всех горячее мой успех переживал Станиславский. Могучий, рослый, с белой головой и черными усами, он положил руки мне на плечи и, слегка потрясая меня, будто убеждаясь в моей прочности, воскликнул: «Молодец, Анцидров!» Моя фамилия Антимонов не давалась Константину Сергеевичу в чистом виде. Он мог ее произносить только в сочетании с фамилией своей ученицы Анциферовой. Я привык к этому невольному псевдониму. Станиславский решил улучшить мои достижения, помочь в работе над образом и велел повторить эту фразу. Я самонадеянно повторил. Константин Сергеевич велел повторить еще несколько раз. Потом повторил много раз сам. Потом повторяли вместе. Нового ничего не нашли, а старое потеряли. Тогда он порывисто стал приказывать мне искать потерянное словом, делом, интонацией. Моя радость перешла в растерянность, растерянность — в безнадежность. Раньше я хотел славы, теперь я хочу домой. Мы остались вдвоем. Константин Сергеевич был настойчив, мой образ прошел всевозможные возрасты от мальчика до старика, разговаривал разными голосами, менял профессии, убеждения, положения, но нужное ушло безвозвратно. «Работайте больше дома!» — в итоге сказал Станиславский, и моя «роль» была передана Бурджалову. Я получил менее ответственную. «Зарезалась она своей рукой».

Но оказались среди нас и недовольные. Они возмущались: «Это безобразие! Мы обмануты! Им нужны статисты, а нам — образование. Где школа? На танцах и фехтовании далеко не уедешь, у нас даже истории театра не преподают! Мы невежды!»

Как-то на собрание пришел Немирович-Данченко и сказал: «Преимущество и сила нашей школы не в преподавании известных предметов, а в том, что она при театре и живет его интересами. Вам дано право посещать наши репетиции, слушать наши беседы и видеть наши постановки. Дышите нашим воздухом, набирайтесь идей, воспитывайте в себе вкус. Это важнее теорий».

Вскоре появился и новый учитель, писатель Петр Дмитриевич Бобрыкин, который стал читать нам курс истории театра. Но, несмотря на это, недовольные все-таки ушли, разместились по провинциям. Одного из них я обнаружил много лет спустя — Чалеева, под псевдонимом Костромской. Он оказался в Малом театре в звании народного артиста Республики. Я же довольствовался своей занятостью в спектаклях, почему жил ближе к актерам, чем к ученикам. Из тридцати набранных на курс при деле нас осталось семеро. И такой малый отбор пригодных — обычное явление.

В январе 1902 года в декорационной мастерской на Божедомке актеры устроили елку. Творчески это вылилось в исполнение отдельных номеров. Это представление ошеломило публику, да и самих исполнителей новизною смеха. При крайнем разнообразии выступлений все исполняемое имело единый корень пародию, то есть не только смех, но и насмешку. Это получилось почти стихийно.

В представлении Москвин — служитель сцены, что-то среднее между шпрехшталмейстером и конферансье. Он же хронический неудачник, прообраз Епиходова. Тот же Москвин в парчовой поддевке — дирижер русского хора.

Качалов в розовом трико и черных штиблетах — французский борец с международного чемпионата борьбы.

Далее шел «Миф о северном олене» на деревянных ложках в исполнении якутов. Лужский под столом — фонограф, Александров — плясун Коля Разудалый, мой друг Грибунин — некая Дуня Козырькова. Это было первое организованное русское кабаре, которое, развиваясь и повторяясь из года в год, вылилось в «Летучую мышь», созданную Тарасовым и Балиевым — пайщиками Художественного театра.

Я показывал индийского факира-жонглера. Этот номер после того вечера продержался в моем репертуаре больше тридцати лет.

К ужину после спектакля приехал Федор Иванович Шаляпин. Он только что пел «Бориса» в Большом театре и еще похрипывал от усталости. Удивлял высокохудожественными рассказами анекдотов. И, наконец, он всех изумил, когда в восемь часов утра сделали пополнение спиртного, он поставил около себя ведро пива, пил и пел цыганские романсы.

Когда-то Станиславский сказал про учеников школы Художественного театра: «Эти люди пришли погубить наш театр». Он, как ребенок, испугался воображаемого вреда. Правда, скоро он переменил мнение, но не сразу согласился с чужим. С Владимиром Ивановичем, который открыл эту школу, они были очень разными людьми.

Владимир Иванович на земле, Константин Сергеевич на аэроплане.

Константин Сергеевич басит, декоративно откашливаясь. Высок, статен, могуч, белая голова величественна, а черные усы и брови колыхаются на подвижном лице. И чист, чист, чист, как снеговая вершина. Владимир Иванович теплее, ближе, снисходительнее. Перед ним легче покаяться в грехе: он скорее поймет и простит. Среднего роста, одет лучшим портным, волосы еще темные, но уже поредевшие, зачесаны назад, холеная бородка на бледном лице, голос и походка мягкие.

В работе Константин Сергеевич через чувства добирается до мысли пьесы. Владимир Иванович через мысль приближается к чувствам. Константин Сергеевич показывает актеру, Владимир Иванович рассказывает. Константин Сергеевич играет за всех, Владимир Иванович за всех думает. Константин Сергеевич волнуется и волнует, Владимир Иванович спокоен и успокаивает. Константин Сергеевич иногда преднамеренно не щадит самолюбия актера, добиваясь от него ярких переживаний. Владимир Иванович доказывает на опыте, что покой продуктивнее для творчества. Константин Сергеевич в раздражении кричит, Владимир Иванович молчит. Константин Сергеевич умеет владеть другими, Владимир Иванович — собой.

А что же общего у них? Самоотречение. Для своего театра они пожертвовали всем. Станиславский перестал быть фабрикантом, а Немирович-Данченко — драматургом. Таким образом, эти два больших человека, расходясь во многом, были едины в одном.

Да, только по самоотречению можно судить об отношении к делу. Расходясь во многом, эти два больших человека дополняли друг друга, и результат сказался на судьбе Художественного театра.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.