АНТОКОЛЬСКИЙ, ПАВЕЛ ГРИГОРЬЕВИЧ

Павел Григорьевич Антокольский — советский режиссер, театральный деятель, актёр, поэт, переводчик, критик, эссеист и художник-график. Лауреат Сталинской премии второй степени (1946 г.).


П. Г. Антокольский родился 19 июня (1 июля) 1896 года в Санкт-Петербурге. Племянник скульптора М. М. Антокольского. Его отец Григорий Моисеевич работал помощником присяжного поверенного в частных фирмах, позже, вплоть до 1933 года, служил в советских учреждениях. Мать Ольга Павловна посещала знаменитые Фребелевские курсы.

В 1904 году семья переехала в Москву. Главным увлечением детства было рисование акварелью и цветными карандашами. В старших классах началось его увлечение поэзией, театром, декламацией.

Окончив в 1914 году частную гимназию Кирпичниковой, Антокольский слушал лекции в народном университете имени Шанявского, а несколько позже поступил на юридический факультет Московского университета. «Может быть, хотел идти по стопам отца, но вернее всего потому, что юридический факультет представлял собою в те времена вожделенное место для нерадивых молодых людей, собирающихся кое-как сдавать экзамены, поменьше ходить на лекции и совсем не работать сверх положенного».
В 1915 году он поступает в Студенческую драматическую студию (т. н. Мансуровскую), которой руководил Е. Вахтангов.

С началом революции служил в жилотделе Моссовета ради сохранения Студии, которая скоро превратилась в Театр Народа у Каменного моста. В 1918 году странствовал с бригадой актеров по фронтовым дорогам Западного фронта.

Играл Кюре в первой редакции «Чуда святого Антония» (1916-1918 гг.). Автор пьес «Кукла инфанты» (самостоятельная постановка Юрия Завадского, 1917 г.) и «Обручение во сне, или Кот в сапогах», над которыми работала Мансуровская студия. В 1919 году студийцами была поставлена романтическая пьеса Антокольского «Обручение во сне».

В 1919-1920 годах работал в других театрах, а затем (до
1934 г.) в Театре им. Вахтангова -  заведующий литературной частью, принимал участие в постановке спектаклей: «Марион де Лорм» (1926 г.), «На крови» (1928 г.), «Гамлет» (1932 г.), «Флоридсдорф» (1936 г.), «Дон Кихот» (1941 г., автор текстов песен). Режиссер спектаклей «Карета святых даров» (1924 г.) Мериме, «Коварство и любовь» (1930 г., совместно с О. Н. Басовым и Б. Е. Захавой).

Среди работ Антокольский этого периода — тексты загадок и песен к «Принцессе Турандот» Гоцци, песен — к «Много шума из ничего».      Интересовался историей и духовной жизнью Ордена тамплиеров; под влиянием идей мистических идей написал для Театра имени Е. Б. Вахтангова инсценировку по роману Г. Уэллса «Когда спящий проснется».
«В поэзии он был человеком театра, а в театре человеком поэзии, — писал позже Каверин. — Причудливо переплетаясь, эти две неукротимые страсти сделали его не похожим на других поэтов, подняв поэтический голос и заставив его звучать полновесно и гордо, как звучали со сцены голоса Остужева и Ермоловой, Качалова и Коонен».

Первая его жена актриса Н. Щеглова вспоминала «Однажды в декабре Павлик провожал меня. Он по обыкновению декламировал новые стихи и торопился, потому что до моего дома было уже совсем близко. Было очень холодно. На мне был прелестный тулуп на меху и синий шелковый с узором платок, а на Павлике жалкое пальтишко, перешитое из отцовского. Он, видимо, очень озяб и держал меня под руку, прижимался ко мне. Мне было жаль с ним расставаться, но позвать его к себе я не хотела. Там было холодно, неуютно, и даже чаю я не могла ему предложить — я знала, что нет керосина в керосинке, не успела купить. И вдруг, не дослушав стихов, я сказала «Нам надо пожениться». — «Да, да», — без паузы сказал Павлик и умчался почти бегом к себе домой. Я как-то не удивилась его поведению. Мне казалось оно правильным».

Печататься начал в 1918 году. В 1920 году стал посещать «Кафе поэтов» на Тверской, где встретился с В. Брюсовым, которому понравились стихи Антокольского, и он напечатал их в альманахе «Художественное слово» (1921 г.). Первую книгу стихотворений издал в 1922 году. В годы революции дружил с М. И. Цветаевой.

Тогда же случились и важные изменения в жизни поэта. «Когда дочери исполнилось два года и стало чуть-чуть полегче, — писала Н. Щеглова, — я решила вернуться в театр. Мы с Рубеном Симоновым стали готовить пантомиму, чтобы показать Вахтангову. Эту пантомиму я сама придумала, мы подобрали музыку — там все строилось на танцах, и особенно хорошо у нас выходила чечетка. И все, все было прекрасно, театр собирался в гастрольную летнюю поездку за границу — в Берлин, в Швецию, и я мечтала, как я поеду со всеми. И вдруг оказалось, что я опять жду ребенка. Павлик уехал с театром без меня и в этой поездке влюбился в Зою (Бажанову). Ее тогда только что приняли в театр. Все его парижские стихи — Зое. Безумно в нее влюбился. И она в него. Зоя его действительно очень любила. Я и тогда понимала, что она его любит гораздо больше, чем я, и поэтому я его не то что не осуждаю, а понимаю его. Понимаю, что он встретил настоящую женскую любовь, какую я не могла ему дать. И у меня, хоть в это и трудно, может быть, поверить, но вот у меня никогда не было обиды на него за то, что он от меня ушел, потому что я не была для него та жена, которая ему нужна. А с Зоей он был счастлив».

«Я люблю тебя в дальнем вагоне,

в желтом комнатном нимбе огня,

словно танец и словно погоня,

ты летишь по ночам сквозь меня…

Я люблю тебя в жаркой постели,

в тот преданьем захватанный миг,

когда руки сплелись и истлели

в обожаньи объятий немых».

«Зое Константиновне, — вспоминал Каверин, — было нелегко не только потому, что она была женой поэта, а потому, что он был человеком бешеного темперамента, бесконечно вспыльчивый, непостоянный, трудолюбивый и одновременно беспечный. Человек, в котором крайности скрещивались, который легко подпадал под чужое влияние, внушавшее ему подчас ложные, никуда не идущие соображения. Я однажды слышал его речь, направленную против книг вообще, упрекающую всех в мире авторов за то, что они их написали. Он утверждал это не наедине с собой, но в кругу писателей, и, естественно, что некоторые из них не поняли, как этот страстный художник, всю жизнь собиравший книги и отдавший свою жизнь, чтобы написать новые книги, мог отречься и от тех, и от других. Причем он искренне удивлялся, когда я весьма сурово отнесся к его выступлению. Это не помешало ему вскоре признаться, что он был «просто глуп, безумно, непоправимо глуп». В сущности, мир, в котором он жил, была поэзия, и только поэзия, а то, что происходило вне ее, казалось ему не стоящим серьезного внимания. Он жил поступками. Равномерное течение жизни, ее последовательность для него существовали только в прошлом, а в настоящем не имели особенного значения. По правде говоря, подчас он производил впечатление человека, выходящего за естественные нормы человеческого существования. «Сумасшедшее сердце» — как называл его с любовью один из друзей. И в мемуарах его, охватывающих лишь очень короткую часть его жизни, видна эта беспорядочность, это бросание от своих книг к другим, эта бешеная борьба с давно покойными мыслителями, эти споры, которые он затевал ни много ни мало с целым столетием. Вот рядом с таким-то человеком жила стройная, белокурая, маленькая женщина с большим сердцем и с железной волей. Она была не просто нужна ему, без нее мгновенно рассыпалось бы все его бытовое и поэтическое существование».

В 1923 и 1928 годах побывал в Швеции, Германии, Франции, вынашивая планы создания «театра поэта». Эти поездки дали П. Антокольскому материал для книги стихов «Запад», поэм «Робеспьер и Горгона», «Коммуна 1871 года», «Франсуа Вийон». В 1925 году появилось его знаменитое стихотворение «Санкюлот»:

«Был в Париже голод. По-над глубью

Узких улиц мчался перекат

Ярости. Гремела канонада.

Стекла били, жуть была — что надо!

О свободе в Якобинском клубе

Распинался бледный адвокат.

Я пришел к нему, сказал: «довольно,

Сударь! Равенство полно красы.

Только по какой линейке школьной

Нам равнять горбы или носы?

Так пускай торчат; хоть в беспорядке

Головы на пиках! А еще —

Не читайте, сударь, по тетрадке.

Куй, пока железо горячо!»

Громкий и шокирующий «Санкюлот» Антокольского вызвал многочисленные пародии.

«Ораториальное» (определение Л. Озерова) начало, сопряженное с лиризмом и острым чувством времени стало отличительной чертой поэзии Антокольского. Определяющим для нее, по признанию поэта, явилось влияние А. Блока, хотя видны также черты поэтики И. Сельвинского, В. Маяковского, Б. Пастернака. «Всем инстинктом художника, — писал Антокольский, — я ощутил прикосновение к темам и образам, которые определили мою работу на очень долгий срок». Ранним стихам П. Антокольского свойственна романтическая интонация, широкое вторжение в мир русской и западной истории. Позднее в книги поэта вошел и многокрасочный Восток.

В тридцатых годах развернулась бурная переводческая и литературно — педагогическая деятельность П.Антокольского. Выходят его книги стихов «Большие расстояния», «Пушкинский год», поэма «Кощей»

Лев Озеров вспоминал: «Природный дар красноречия. Развитый общением, трибуной, частым чтением стихов. Собеседованиями на темы поэзии и театра. Еще более — самим театром. Голос громкий, жест, за которым неизменно — «оратор римский говорил». Желание быть выше своего роста выбрасывало руку вперед, вернее, кулак ввысь, как можно выше. В нем жили Барбье и Гюго. Еще глубже в историю — Вийон, якобинец, санкюлот. Не знаю, обучался ли он искусству риторики, но владел он этим исчезающим искусством красноречия с завидным умением. В нем было развито импровизаторское начало. Идет к трибуне, сияя карими пронзительными глазами, под которыми всегда были темно-фиолетовые круги бессонницы и усталости, устраняемой изрядными порциями кофе или водки. Он часто загорался. По поводу и без повода. Он редко не был возбужден. В состоянии покоя и благодушия его застать было невозможно. Порой это напоминало театр. Чаще всего театр. Он играл принцессу Турандот своей жизни».

«Друзья! Мы живем на зеленой земле.

Пируем в ночах. Истлеваем в золе.

Неситесь, планеты, неситесь,

Неситесь!

Ничем не насытясь,

Мы сгинем во мгле».

С 1934 года Антокольский ставил спектакли в Четвертом колхозном театре Горьковской области (впоследствии — Драматический театр им. Чкалова)

В Великую Отечественную войну поэт работал во фронтовой печати, руководил труппой фронтового театра. В 1942 году написал и поставил в этом театре драматическую поэму «Чкалов».

В годы войны квартира Антокольского на улице Щукина стала чем-то средним между литературным центром и гостиницей для фронтовиков. Гость всегда мог получить здесь кружку кофе, правда, не всегда с сахаром. Здесь бывали, наезжая с фронтов, поэты Долматовский, Симонов, Матусовский, прилетал из Ленинграда Николай Тихонов, не раз находил приют А. Фадеев.    На этот же адрес в июле 1942 года пришло письмо от лейтенанта, служившего вместе с сыном поэта Владимиром. «Действующая армия. Антокольскому Павлу Г. от товарища Вашего сына Антокольского Володи. Дорогие родители, я хочу сообщить Вам о весьма печальном событии. Хоть и жаль Вас, что сильно расстраиваться будете, но сообщаю, что Ваш сын Володя в ожесточенной схватке с немецкими разбойниками погиб смертью храбрых на поле битвы 6 июля 1942 года. Но мы за вашего сына Володю постараемся отомстить немецким сволочам. Пишет это Вам его боевой товарищ Вася Севрин. Похоронен он возле реки Рессета — приток Жиздры. До свидания, с пламенным приветом к Вам».

«Приехав с Северного фронта, — рассказывал Каверин, — я прежде всего позвонил Павлу Григорьевичу. Зоя подошла к телефону. «Как, вы ничего не знаете Вова убит. Я не знаю, что делать с Павликом. Он никого не хочет видеть. Но вы приезжайте, именно вы». Она встретила меня в квартире на улице Щукина бледная, с измученным лицом, как будто приказавшая себе не плакать. Павла я нашел неузнаваемо постаревшим, с почти равнодушным окаменевшим лицом — и именно это меня напугало. Он был занят — рисовал сына — и уже не в первый, а, может быть, в двадцатый раз. Рисовал сына в офицерской форме. Рисунки лежали на окне, на столе, на бюро, виднелись за стеклами книжного шкафа. И мой приход не оторвал его от этого занятия. Мы обнялись, а потом он снова сел за стол и взял карандаш в руки. Что я мог сказать ему … Молчание длилось долго, не менее получаса. Он рисовал, а я смотрел на него. Зоя приоткрыла и тотчас захлопнула дверь. Потом, после бессвязного разговора, который он начал почти бесстрастным голосом, откуда я приехал, как дела на фронте, как мне живется в новом, тогда еще непривычном кругу, — я вдруг сказал «Павлик, ты не должен рисовать Володю. Ты должен написать его. Расскажи, каким он был в школе, что его интересовало, с кем он был дружен, как провел ночь после окончания школы, в кого был влюблен». Он спросил «Ты думаешь» Так он всегда спрашивал, советуясь со мной о новом замысле, и наша беседа, в которой бились, не находя выхода, обморочные, невысказанные слова, вдруг ожила, очнулась. Это была минута, когда он отложил в сторону картон с незаконченным портретом сына. Кстати отмечу, что Павел Григорьевич был прекрасным рисовальщиком, и портреты Володи были не только похожи, но оттушеваны с тщательностью, в которой было что-то испугавшее меня, близкое к безумию».

Поэт пишет поэму «Сын» (1943 г.), за которую был удостоен Сталинской премии второй степени (1946 г.).

«Я не знаю, будет ли свиданье,

Знаю только, что не кончен бой.

Оба мы — песчинки, в мирозданье.

Больше мы не встретимся с тобой».

Весной 1945 года приехал в Томск в качестве режиссёра Томского областного драматического театра имени В. П. Чкалова.

В послевоенные годы, не прекращая интенсивного труда, Антокольский много путешествовал. Им были созданы поэмы «В переулке за Арбатом», книги стихов «Мастерская», «Сила Вьетнама», «Высокое напряжение», «Четвертое измерение», «Ночной смотр».

Антокольский — автор либретто опер «Севильский цирюльник» (1933 г., Оперный театр им. Станиславского) и «Тиль Уленшпигель» Лотара (1931 г., Музыкальный театр им. Немировича-Данченко), а также статей по вопросам театрального искусства.

Переводил произведения французских, болгарских, грузинских, азербайджанских поэтов. Среди переводов - повесть Виктора Гюго «Последний день приговорённого к смерти».

«Летом 1976 года, — вспоминала Маргарита Алигер, — торжественно и душевно отмечалось его восьмидесятилетие. Он был окружен признанием, любовью, дружбой своих старших воспитанников и обожанием младших. Он был доволен юбилеем. Но этот юбилей стал словно неким рубежом в его существовании. Словно он огромным внутренним напряжением продержался до него, а пережив его, ослабил ремни, ослабил волю, держащую его в какой никакой, но все-таки форме. Стал больше хворать, больше времени проводить в больнице. Без малого десять лет жил он без Зои, жил неуютно, неухожено, непривычно для себя, ни на день не прерывая работы. Но физические силы его иссякали. Первого июля 1978 года, в день его рождения, с утра позвонив к нему на дачу, чтобы поздравить его, я узнала, что он рано утром уехал с дачи в город и возвращаться не собирается. И справлять день рождения не собирается. Будет дома, на улице Щукина. Нет, не болен, но и не так, чтобы совсем здоров. Настроение плохое … В конце дня мы с Софьей Григорьевной Карагановой, тоже давним другом Антокольских, ни о чем не сговариваясь с ним, поехали в город. У Софьи Григорьевны была припасена бутылка какого-то заморского питья, а мне повезло — удалось купить в «Праге» вкусный и большой свежий торт. Дверь нам открыл Владимир Михайлович, шофер Антокольского, уже многие годы бывший его неизменным спутником и приятелем. Павел Григорьевич сидел в своем кабинете, среди столь знакомых и дорогих нам портретов, фотографий, книг, вещей. Сидел отсутствующий, отрешенный. Словно бы находился далеко отсюда, совсем далеко, бог знает где. Вероятно, он все-таки обрадовался нам, но сколь далеко это было от того, как умел радоваться людям Павлик. Больше в доме никого не было».

П. Г. Антокольский умер 9 октября 1978 года. Похоронен в Москве, на Востряковском кладбище, рядом с умершей десятью годами ранее его женой и музой, актрисой Вахтанговской студии З. К. Бажановой.

При перепечатке данной статьи или ее цитировании ссылка на первоисточник обязательна: Копирайт © 2010 Вячеслав Карп — Зеркало сцены.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.