АПОЛЛОН (журнал)

«Аполлон» — русский художественно-литературный иллюстрированный журнал по вопросам изобразительного искусства, музыки, театра и литературы.


Журнал располагался в Петербурге на Мойке, в доме № 24.

Издавался с октября 1909 (вышло три номера) по декабрь 1917 года (ежегодно по десяти номеров, в 1910 г. — девять).

Редакторы — С. К. Маковский и Н. Н. Врангель (в разные годы
- совместно и порознь), издатели С. К. Маковский и М. К. Ушаков.

Инициатива создания «Аполлона» (рассматривалось также название «Акрополь») исходила от Сергея Маковского. Художественный критик и поэт, он обладал журнальным опытом, будучи с 1907 года одним из редакторов журнала «Старые годы». На художественной выставке «Салон 1909 года», открывшейся в январе 1909 года в Петербурге он познакомился с молодым и мало еще кому известным поэтом Н. Гумилевым, недавно вернувшимся из Парижа. Молодые люди разговорились, и речь зашла о том, что неплохо было бы учредить новое периодическое издание, которое заменило бы «Золотое руно» и «Весы», но не было бы заражено фракционностью, так сильно портившей эти журналы. Образцом мог бы служить эклектичный «Мир искусства». Журнал с самого начала замышлялся как издание, уделявшее равное внимание изобразительному искусству и литературе. Маковский нашел мецената, вызвавшегося быть патроном нового журнала, любителя изящных искусств купца М. Ушакова. Гумилев привлек для работы над созданием журнала И. Анненского. В качестве теоретиков предполагались также фигуры Вяч. Иванова и А. Волынского.

Первый номер «Аполлона» вышел 24-25 октября 1909 года. Открытие его было приурочено к выставке картин очень своеобразного художника Г. Лукомского, произведения которого позднее репродуцировались в специальном номере журнала. Оба события были отмечены сначала в редакции «Аполлона» куда собрался весь петербургский бомонд, а затем в ресторане Кюба «Pirato».

Оформление журнала во многом повторяло «Мир искусства», тем более что им занимались все те же «мирискуссники» – Л. Бакст, А. Бенуа, М. Добужинский. Обложку рисовал Добужинский. Журнал выходил на восьмидесяти-ста страницах с черно-белыми и цветными репродукциями.

Главная цель журнала заключалась в утверждении самоценности искусства и внимании к вопросам мастерства. «У этого Аполлона нет жрецов и не будет святилища», — писал в первом номере И. Анненский, явно намекая на богоискателей от искусства. Поэт предлагал создавать «мастерские, куда пусть свободно входит всякий, кто желает и умеет работать на Аполлона».

Остроумный фельетон-отклик на появление первого номера написал А. Аверченко.

«Однажды в витрине книжного магазина я увидел книгу … По наружному виду она походила на солидный, серьезный каталог технической конторы … А когда мне ее показали поближе, я увидел, что это не каталог, а литературный ежемесячный журнал.

– Как же он… называется? – растерянно спросил я.

– Да ведь заглавие-то на обложке!

– Здесь нет секрета, – сказал приказчик. – Журнал называется «Аполлон», а если буквы греческие, то это ничего… Следующий номер вам дастся гораздо легче, третий еще легче, а дальше все пойдет, как по маслу». Далее Аверченко обыгрывал знаменитых «мэнад» из открывавшей журнал статьи Анненского. «Первая статья, которую я начал читать, – Иннокентия Анненского – называлась «О современном лиризме».

Первая фраза была такая: «Жасминовые тирсы наших первых мэнад примахались быстро…» Дальнейшее изложение Аверченко строил на рассказах о встречах с разными людьми, которым фельетонист читал фразы из журнала, после чего его быстро принимали за сумасшедшего.

В журнале «Аполлон» печатались статьи и хроника по вопросам
изобразительного искусства, литературы, музыки, театра. Помещались регулярные рецензии — обзоры постановок московских, петербургских и крупных провинциальных театров, краткие корреспонденции о зарубежных театральных событиях.

«Аполлон» публиковал материалы по истории классического и современного русского и зарубежного искусства, обзоры выставок, театральной и музыкальной жизни в России и других странах; освещал проблемы изучения и охраны памятников русского искусства. Позиции журнала определялись изощрёнными вкусами литературно-художественной элиты, видевшей в революции угрозу культуре, иллюзиями о преображении мира искусством с его духовными ценностями и совершенством формы. «Аполлон» проявлял враждебное отношение и к передвижничеству, и к официально-государственному направлению.

В ряде статей журнала искусство рассматривалось как форма служения Богу.

Сама атмосфера и дух журнала, эстетическая и несколько фривольная обстановка редакции привлекала к нему молодых поэтов и художников. С «Аполлоном» сотрудничали и печатали там свои произведения М. Кузмин (был ведущим рубрики «Заметки о русской беллетристике»), С. Ауслендер (вел рубрику «Петербургские театры»), С. Городецкий, Н. Гумилев (вел регулярный раздел «Письма о русской поэзии»), О. Мандельштам, М. Волошин, А. Толстой, И. фон Гюнтер, Е. Дмитриева, К. Сомов, Г. Иванов, Л. Бакст.

В «Аполлоне» выступали представители различных течений в русском искусстве начала XX века. «Аполлон» привлек вначале символистов, с 1913 стал трибуной акмеистов. В журнале печатались сочинения Л. Н. Андреев,  И. Ф. Анненского, А. А. Блока, В. Я. Брюсова, В. И. Иванова, М. А. Кузмина, Н. С. Гумилёва, художественно-критические статьи В. А. Дмитриева, А. А. Ростиславова, Н. Н. Лунина, Я. А. Тугендхольда, А. Н. Бенуа, Ф. Ф. Комиссаржевский, Н. Н. Евреинов.

«Аполлон» не принадлежал ни к одному из поэтических течений того времени и был ареной для выражения самых различных идей. В нем печатались произведения и символистов, и акмеистов, а также происходившие между ними дискуссии.

Журнал был богато иллюстрирован репродукциями с произведений русских и зарубежных художников.

В 1909-1910 годах журнал имел приложение – «Литературный альманах» (вышло 3 книжки).

«Аполлон» просуществовал дольше всех модернистских изданий. Журнал не сложился как четкий тип, сначала он ориентировался на «Мир искусства», затем стал журналом-манифестом акмеизма, а потом превратился в издание художественное.

В 1918 в связи с публикацией ряда антисоветских статей «Аполлон» был закрыт.

Из материалов журнала «Аполлон».

ВСТУПЛЕНИЕ

«Аполлон», 1909, № 1.

АПОЛЛОН. В самом заглавии — избранный нами путь. Это, конечно, менее всего — найденный вновь путь к догмам античного искусства. Классицизм — подражание совершенным художникам Греции и Ренессанса — если и возможен опять, то лишь как мимолётное увлечение или как протест против бесформенных дерзаний творчества, забывшего законы культурной преемственности. Действительно, этот протест ощущается теперь и в литературе, и в пластических искусствах, и возможно, что ему суждено определиться яснее, формальнее. Но широкий путь «аполлонизма», который грезится нам, не может совпасть с легкой, утоптанной школьными учителями всех веков, дорожкой, ведущей к Парнасу и в холодные академические кумирни.

Аполлон — только символ, далекий зов из ещё непостроенных храмов, возвещающий нам, что для искусства современности наступает эпоха устремлений — всех искренних и сильных — к новой правде, к глубоко-сознательному и стройному творчеству: от разрозненных опытов — к закономерному мастерству, от расплывчатых эффектов — к стилю, к прекрасной форме и к животворящей мечте.

Какая это правда — разве можно сказать? Всякий ответит по своему. Всякий принесёт с собой то, что взлелеяно им и освящено его верой. Будут несогласия, будут споры, будут самые противоречивые решения. Лик грядущего Аполлона нельзя увидеть. Мы знаем только, что это лик — не греческий, с чертами застывшими в божественном иератизме, и не лик Возрождения, а современный, — всеми предчувствиями новой культуры, нового человека овеянный лик. Потому и невидимый нам. Потому и желанный.

Для искусства самое страшное — мертвый образец. Но нет ничего нужнее, насущнее идеала… Какое старое, безароматное, точно угасшее слово! И все-таки оно должно гореть опять, чтобы вдохновились эстетические стремления человечества.

Мечта о вдохновляющем идеале, разумеется, уводит нас за пределы специально-художественных задач и тем. Но цели «Аполлона» остаются, тем не менее, чисто-эстетическими, независимо от тех идеологических оттенков (общественного, этического, религиозного), которые может получить символ Сребролукого бога — в устах отдельных авторов.

Пусть искусство соприкасается со всеми областями культурной сознательности, — от этого оно не менее дорого нам, как область самостоятельная, как самоцельное достояние наше — источник и средоточие бесчисленных сияний жизни.

Давая выход всем новым росткам художественной мысли, — «Аполлон» хотел бы называть своим только строгое искание красоты, только свободное, стройное и ясное, только сильное и жизненное искусство за пределами болезненного распада духа и лже-новаторства.

Это определяет также и боевые задачи журнала: во имя будущего необходимо ограждать культурное наследие. Отсюда — непримиримая борьба с нечестностью во всех областях творчества, со всяким посяганием на хороший вкус, со всяким обманом — будь то выдуманное ощущение, фальшивый эффект, притязательная поза или иное злоупотребление личинами искусства.

Ред.

[Скучный разговор: ПРОФЕССОР, ФИЛОСОФ, ЖУРНАЛИСТ, ХУДОЖНИК, ЛЮБИТЕЛЬ ЛИТЕРАТУРЫ, МОЛОДОЙ КОМПОЗИТОР, СКЕПТИЧЕСКАЯ ДАМА, ПОЭТ].

«Аполлон», 1909, № 1.

Проф. (немного торжественно). Итак, вы согласны? У этого Аполлона нет жрецов и не будет святилища. С него довольно неба и смертных. Здесь именем бога освящается только портик, где просветы открыты всем лучам, и еще — мастерские, куда пусть свободно входит всякий, кто желает и умеет работать на Аполлона… Иерархия? Да, но она будет определяться мнением мастерской о качестве работы, и только. Далеко с портала четкие видны мне слова: «Аполлон улыбается не гордости лауреата, а рвению ученика».

Скепт. дама. Вечное ученичество! А нам, бедным, чтение классных тетрадок.

Проф. Что делать! Право мечтать о мастерстве приобретается только в звании подмастерья… Надо, чтобы так было.

Журн. Особенно в России. Слишком уж привыкли мы верить в «наитие свыше», забывая, что искусство прежде всего, — вдохновенное и веселое ремесло.

Любит. литер. Да, для русского писателя перо все ещё — только орудие освобождения от муки собственных недоумений; — потому, вероятно, что пытка сострадающего читателя — наиболее доступное ему утешение.

Поэт. Но за последние годы мастерство стиха, именно мастерство…

Журн. Я говорю о прозе. У современного прозаика понятие о стиле, обыкновенно, совпадает с понятием грамотности.

Любит. литер. К счастью для него, русская публика еще плохо отличает безграмотность от «отсутствия стиля».

Художн. Меня заинтересовал «стиль» того портика, о котором сказал профессор. Портик, никуда не ведущий: похоже на триумфальную арку.

Проф. Нет. Это очень широкий портик: — для прогулок «Афинской школы». Все дело в том, чтобы собирались под его колоннадой поэты, художники, музыканты, философы, а над ними проходили облака, напоминая о Сократе и Бодлэре…

Скепт. дама. Как хорошо! Что-то вроде павильона, на острове, в лесу…

Любит. литер. Ну, я предпочёл бы обстановку менее идиллическую, зато более комфортабельную.

Поэт. А где же в таком светском портике приют для молитвы и тайны?

Скепт. дама. Тайны с большой буквы?

Проф. Хотя бы. Но ей довольно места на ocтрие пера. Да как бы и там ещё ей не пришлось иногда покориться иронии, — тайне.

Поэт. Я подымаю голос в защиту тайны. Тайны и тайнодействия. Нужны молитвы. Боги сходят на землю для того, чтобы их распинали и молились.

Любит. литер. Искусство остается искусством…

Проф. Не будем отклоняться к Дионису…

Филос. Аполлон и Дионис неразделимы. Нельзя мыслить об одном, забыв другого. Дельфийское жречество утвердило двуединую религию нераздельных и неслиянных богов. Вспомните, что Дельфийский Аполлон сам в течение веков насаждал культ Диониса в отдалённых землях. Корни аполлонического искусства в Дионисе. Дант проходилъ сквозь selva oscura, и не написал бы «Рая», не увидав «Ада». Вот — образ жизни, лик Диониса. Но рассеивается ночь, и в утреннем тумане четко отражаются в застывшем озере металлически-чеканные лавры и золотое небо — Аполлон. Это строго-священное видение встаёт, однако, уже за пределами жизни. Белый лик Аполлона мне рисуется, как лик смерти. Я не вижу, куда может вести Аполлон в жизни.

Любит. литер. Вы забыли об оракулах? Аполлон вмешивался в жизнь и давал житейские советы. Обращали ли вы внимание на то, что оракулы никогда не являлись пророчествами? Они всегда ставили на пути si, si! — no, no!, два конечных противоречия, представляющие свободу выбрать направление.

Филос. Не спорю. Я только хотел уяснить братство Аполлона и Диониса и то, что нельзя достичь ступеней Аполлонова храма, не пройдя через Любовь и Смерть.

Любит. литер. Если я не ошибаюсь, профессор произнёс имя светлого бога, имея в виду искусство, художество — и ничего другого…

Проф. Разумеется. Для меня Аполлон — символ культуры. Бог строя, меры, ясности, которого так недостаёт в наши дни смятенного хаоса. Я приветствую его возвращение на землю. Человечество забыло о нём, забыло почти так же глубоко, как в средние века… хотя по иному.

Художн. Вы правы. Мы только что пережили эпоху увлечения Дионисом. И в средние века он тоже не был забыт. Не он ли устраивал шабаши и вёл экстатические танцы — истинные пляски смерти?

П о э т. А легенда о св. Георгии?

Проф. Вы ошибаетесь. Св. Георгий — не Аполлон. И Дракон Георгия — водяной змей, а Пифон — чудовище хтоническое, порожденное землей. Средневековый сияющий рыцарь скорее сродни Персею, который, кстати, по одному мифу, отрубает голову Дионису.

Филос. Положим, есть ведь и другой Пифон, олицетворяющей мужское начало, и Персей…

Скепт. дама. Ах, как интересны эти филологические тонкости! Но… я плохо понимаю.

Журн. Оставим лучше филологию и тонкости и всех богов Греции. Аполлон современный, грядущий к нам, взалкавшим его нового царства, так далёк от Дельфийского бога… Неужели вы не чувствуете? Умирает старый мир и в муках рождается новый, совсем новый, бесконечно-чуждый прошлым столетиям. С небывалой дерзостью утверждает себя человек, победивший землю и воздух. Господа, когда я вижу чудовищные города Америки или гигантские «Цеппелины», я говорю — начинается светопреставление…

Скепт. дама. Вы, кажется, ждете очень «современного» Аполлона?

Журн. Если хотите. Аполлон, парящий над современным городом, живописно-уродливым, с фабриками, машинами и sky-scratchers’aми, — Аполлон, который не гнушается нашей жизнью, великой, трагичной, пошлой, исковерканной, — Аполлон, раскрывающий перед новым человеком небывалый кругозор…

Художн. Эстетический.

Журн. Называйте, как хотите. Важно одно: вперёд — к открытиям, к завоеваниям, к небу, к солнцу!..

Проф. (после паузы). Господа! Справедливость требует, чтобы мы хотя упомянули ещё об одном лике Аполлона. Это лик малютки-борца, который ещё в колыбели душит Змея…

Скепт. дама. (несколько позабывшись). Et le céleste amoureux… L’ApoIIon d’Ovide?

Проф. On у viendra, Madame. A chacun son tour. Laissez nous d’abord caser le lutteur, s’il vous plait.

Журн. Если позволите… Мне кажется, что я уже ответил. Миф получает иногда в глазах мистиков особенно пророческий смысл. Но, по-моему, в мифе скорее есть нечто вечное и неизменное, как в элементарной форме, как в сокровенной основе мысли… Аполлон — не только бог культуры; это символ нашего трудного, даже болезненного, но все же неуклонного прогрессирования и, следовательно, нашей борьбы, наших завоеваний…

Филос. Прогресс состоит в передвижении норм и ценностей. Дионис разрушает нормы. Аполлон утверждает новые. Прогресс — равнодействующая обеих сил.

Художн. Как бы то ни было, Аполлон не только побеждает и торжествует, но изобретает казни для своих врагов… Судьба Марсия…

Молод. композ. Я рад, что, наконец, хотя косвенно, вспомнили о Кифареде. Музыка должна заменить остальные искусства. Все стремления к царству преображённого человечества сольются в полифонической гармонии. Духовная культура сделается симфонической. В этом — символ Аполлона, предводителя Муз.

Художн. Конечно, новый человек научится снова петь и плясать. Он так преступно забыл об этом! Он снова проникнется религиозной любовью к своему телу и на площадях, в ритуальных процессиях возродит прекрасный танец-молитву перед ковчегом бога.

Любит. литер. Я боюсь только, что не будет красиво, если, по примеру греческих эфебов, во время этих обрядов он снимет с себя одежды.

Художн. Вы шутите с очень серьёзным вопросом.

Любит. литер. А разве стоит шутить с несерьёзным?

Скепт. дама. Какая декадентская утопия! Модернизм…

Художн. Вот — некрасивое слово. И, пожалуй, выражающее еще меньше, чем кличка декадентства.

Скепт. дама. (обращаясь к поэту). Как недавно вы, поэты, гордились этой кличкой…

П о э т. Помилуйте, декадентство — то, от чего мы открещиваемся: рынок!

Скепт. дама. А какого вы мнения, профессор?

Проф. Декадентством я называю внесение в литературу не принадлежащего ей элемента, случайного, личного, чисто-формального или интимного… Технические соревнования, обмен акростихами, выдумывание новых рифм только для щёгольства, всякие профессиональные упражнения и фокусы…

П о э т. Значит, декадентством грешили почти все великие — и Ронсар, и Эредиа, и Пушкин!?

Проф. Да ведь декадентство и не грех…

Филос. Декадентство — искусство конквистадоров новооткрытой области ощущений и переживаний. Эксперимент может быть красив, но не прекрасен, потому что красота — не теорема, подлежащая доказательству. Форсированный вкус не есть хороший вкус. Декадентство — апофеоз метода. Метод для метода — non-sens, так же, как «искусство для искусства» — формула, от которой не отвращается Аполлон, блюститель определённых граней. Результатом декадентского метода был иллюзионизм, и потому можно надеяться, что декадентство превзойдено. Аполлон убивает экспериментаторов, у которых, быть может, сам учится. Нам не нужны более вкусовые раздражения «à rebours»…

Любит. литер. Если так, тем болee немного декадентства — необходимая приправа вкусного литературного блюда. Как яд горького миндаля — смертельный в руках неосторожного повара.

Скепт. дама. Должно быть поэтому я чувствую себя отравленной…

Любит. литер. Нашей скучной беседой?

Журн. Нет, примем её скорее, как противоядие против удивительного отсутствия вкуса в современной журналистике.

Любит. литер. Отсутствие вкуса! Это говорит так много тому, у кого он есть.

Филос. Но куда вы деваете истину?

Любит. литер. Ах, истина! Будем лучше говорить об «истинах». Разговаривать — значит обмениваться непохожими мыслями.

Проф. А спорить?

Любит. литер. Оскорблять свою мысль, навязывая её другим. Чётко выразить точку зрения — можем ли мы требовать большего от человека, не посягая на его умственную благовоспитанность? Убедить своего собеседника — разве не значит заставить его поглупеть ещё на одну чужую истину?

ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ

«Аполлон», 1909, № 2.

Многоуважаемый Сергей Константинович!

Моя статья «О современном лиризме» порождает среди читателей «Аполлона», а также и его сотрудников, немало недоумений: так, одни и те же фразы, по мнению иных, содержат глумление, а для других являются неумеренным дифирамбом. Если бы дело касалось только меня, то я воздержался бы от объяснений, но так как еще больше, чем меня, упрекают редакцию «Аполлона», то я и считаю необходимым просить Вас о напечатают в «Аполлоне» следующих строк.

О выполнении моей задачи я судить, конечно, не могу. О стиле распространяться также едва ли стоит. Каков есть. Я живу давно, учился много и теперь все еще и постоянно учусь, и, наконец, я печатаюсь более двадцати лет. Трудно при таких условиях не выработать себе кое-каких особенностей в слоге. Но я хочу сказать несколько слов о замысле, о самой концепции статьи.

Я поставил себе задачей рассмотреть нашу современную лирику лишь эстетически, как один из планов в перспективе, не считаясь с тем живым, требовательным настоящим, которого она является частью. Самое близкое, самое дразнящее я намеренно изображал прошлым или точнее безразлично-преходящим; традиции, credo, иерархия, самолюбия, завоеванная и оберегаемая позиция,— все это настоящее или не входило в мою задачу, или входило лишь отчасти.

И я не скрывал от себя неудобств положения, которое собирался занять, трактуя литературных деятелей столь независимо от условий переживаемого нами времени. Но все равно. Мне кажется, что современный лиризм достоин, чтоб его рассматривали не только исторически, т<о> е<сть> в целях оправдания, но и эстетически, т<о> е<сть> по отношению к будущему, в связи с той перспективой, которая за ним открывается. Это я делал — и только это.

Все вышеописанное, впрочем, pro domo*.

Хотя и считаю свою задачу строго аполлонической, но, в виду того, что это — лишь мое мнение, да и выполнение могло замысел мой не оправдать, я прошу Вас, многоуважаемый Сергей Константинович, напечатать в «Аполлоне», во избежание дальнейших недоразумений, что редакция лишь допускает мою точку зрения, но вовсе не считает ее редакционной, — если, конечно, Вы найдете возможным это сделать.

Примите уверение в совершенном моем почтении и преданности

Ин. Анненский.

* О себе (лат.).

Редакторское примечание:

Охотно покоряюсь желанию Ин. Ф. Анненского. Наша публика (нужно ли говорить о прессе?) еще плохо воспринимает тон независимой, резко-индивидуальной критики. Статью Ин. Ф. Анненского многие (надо надеяться — не все!) прочли, как редакционное profession de foi. Отсюда — все недоразумение. В остроумных характеристиках Ин. Ф. Анненского особенно ценно то, что он невольно говорит о самом себе… Вообще, в «Аполлоне» нет и не будет «редакционных», «руководящих» и т<ому> п<одобных> статей (все общее указано в кратком неизбежном «вступлении»). Да и нужны ли эти редакционные рагу? От них только скучно.

Ред.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.