АРЕТИНО, ПЬЕТРО

Пьетро Аретино (Pietro Aretino), (устаревшее Пиетро Аретин)  — итальянский писатель Позднего Ренессанса, сатирик, публицист и драматург, ведущий итальянский автор своего времени, благодаря своим сатирам и памфлетам заработавший прозвание «бич государей, божественный Пьетро Аретино» («il flagello de’ Principi, il divin Pietro Aretino»), считающийся некоторыми исследователями предтечей и основателем европейской журналистики, «праотцом журналистики».


Родился 19 или 20 апреля 1492 года в Ареццо, Тоскана, в семье сапожника (по другим указаниям, вне брака), назвался Аретино (то есть «аретинец») по родному городу, свое «подлое» происхождение в дальнейшем не афишировал.

Имя его отца не сохранилось, по некоторым сведениям, Лука.

Образования не получил, в четырнадцать лет ушёл из дома и бродяжничал, попробовав множество профессий. По некоторым указаниям, был изгнан из Ареццо за язвительный сонет, написанный им против продажи индульгенций — хотя эти данные не совпадают с информацией о возрасте.     Из дома отправился в Перуджу с целью изучить переплетное мастерство. Некоторое время учился там в университете, но был исключен за вольнодумство. По некоторым данным, учил живопись и был исключен, когда изобразил Деву Марию с лютней в руках. Скорее всего, прожил в Перудже около десяти лет, овладев там начатками латыни.

Из Перуджи перебрался в 1516 году в Рим. Там началась его карьера в доме самого богатого из римских банкиров, Агостино Киджи.

«…он сразу обратил на себя всеобщее внимание тем, что не был похож на других. У него не было почти никакого образования, латынь он знал весьма приблизительно, греческого не знал совсем. И блестящие гуманисты из приближенных Киджи сначала смотрели на нового пришельца свысока. Вскоре у него были обнаружены ещё и новые качества. Юный тосканец не любил оставаться в тени. Он протискивался вперед настойчиво и энергично, не обращая внимания на то, что его локти порою не совсем деликатно упираются в грудь какому-нибудь почтенному гуманисту. Если его пробовали осадить, он отвечал насмешкой, эпиграммой. Если его обижали, если ему пытались стать на дороге, на другой день появлялся сонет, обнаруживавший что-нибудь такое, о чём все говорили втихомолку, но что боялись сказать громко. Аретино не боялся».

«Риторика на конце языка у всякого, кто любит, кто обманывает и кто нуждается». Аретино

Его сатира «Завещание слона», написанная после смерти любимого белого слона понтифика по имени Ганно, была полна язвительных шуток по поводу папского клира, и стала пользоваться такой популярностью, что привлекла внимание Льва X, который начал покровительствовать сатирику. К этому времени Аретино стал известен благодаря целому ряду остроумных и злых «пасквинатов», высмеивавших то одного, то другого из папских придворных. Такое название они получили, так как их тексты вывешивались на статуе Пасквино в Риме, близ площади Навона. В это время он заручился покровительством кардинала Джулио Медичи.

Портрет Аретино в молодости, картина Тициана, 1512

При новом папе Адриане VI из-за «пасквинатов» и своей активной деятельности против победившего кандидата на предшествовавшем конклаве, был вынужден скрыться в Мантуе: «после смерти Киджи и Льва X Аретино должен был бежать из Рима, потому что новый папа Адриан VI, больно задетый его стишками в дни конклава, хотел расправиться с ним по-серьёзному». В Мантуе пользовался покровительством герцога Федерико II  Гонзага. Кардинал Джулио Медичи отправил его к своему родственнику, и Аретино поступил на службу к кондотьеру Джованни делле Банде Нере Медичи.

Пасквинская статуя с наклеенными на постамент пасквилями. Традиция сохраняется по сей день

Sonetti lussuriosi, XIV


Погоди, постой, Купидон упорный,

Не тащи, ослище, свой воз упрямо!

Я хотел бы уд мой направить прямо

В лоно той, что скачет на нём проворно.

Но, увы, то в чистый цветок, то в сорный

Попадает он. Неужели срама

Не избегну — стоя, как мул, — и дама

Подвиг мой сочтет слабиной позорной?


Беатриче! И Вам в этой позе трудно.

Но, поверьте, мне во сто крат труднее —

Я собою жертвую поминутно:

Замирают члены мои, немея.


И когда б Ваш зад не сиял так чудно,

Я решил бы – кончить я не сумею

При попытке – тягостной, безрассудной.


Но желанней персика Ваши доли –

И крепят мой уд в его тяжкой доле.

Через год после того, как кардинал Джулио Медичи стал следующим папой Климентом VII в 1523, Аретино снова вернулся в Рим. Однако после скандала, связанного с публикацией «Сладострастных сонетов» («Sonetti lussuriosi», 1525), представляющих собой стихотворные подписи к порнографическим рисункам Джулио Романо, опять покинул Вечный Город. Вдобавок, ему угрожал убийством (и даже способствовал получению раны от кинжала в июле 1525) один из пострадавших от его пера, епископ Джованни Джиберти, папский датарий. «Покушение удалось не вполне. Аретино спасся, тяжко раненный. Виновника назвать было нетрудно. Рим указывал на него пальцами. Аретино требовал у Климента наказания бандита и его подстрекателя, но папа на это не решился. Затаив месть, Аретино покинул Рим».

Он начал путешествие через северную Италию на службе у различных дворян, отправившись, во-первых, обратно к Джованни делле Банде Нере. Через некоторое время Джованни умер на руках Аретино от раны, полученной в стычке с ландскнехтами Фрундсберга у Говерноло, в ноябре 1526 года. Аретино тогда обратился к своему старому покровителю в Мантуе, маркизу Федериго Гонзага. Но папа Климент, которого он продолжал преследовать своими сатирическими сонетами и «предсказаниями», пригрозил послать к нему второго убийцу, а Гонзага боялся осложнений с Римом.

Тогда Аретино обосновался в Венеции, самом анти-папском городе Италии и, как с удовольствием отмечал он позже, «месте всех пороков». Венеция оставалась в этот момент республикой, не имела государя (и соответственно придворных), жизнь там была веселая, да вдобавок, в эту эпоху она была центром книгопечатания в Европе.

Для Аретино же в Венеции наступил главный период творчества и расцвета славы. Он стал чрезвычайно популярным в Италии благодаря своему остроумию и язвительности. Государи, стремясь добиться его благосклонности и боясь его острого языка, слали ему денежные подарки и выписывали пенсии. Он же в ответ ставил им на службу свое перо и снабжал информацией. Любопытно, что Аретино удалось втянуть в эту систему обеспечения своего благосостояния огромное количество владетельных лиц.

«Мир теперь находит менее утомительным быть злым, чем добрым».Аретино

В 1530 году дож Андреа Гритти добился некоторого мира между Аретино и епископом Джиберти. Епископ Виченцский помирил его с Климентом VII и отрекомендовал его также с лучшей стороны императору Карлу V, который дал писателю богатые подарки и назначил жалованье. Аретино начал обильно пользоваться покровительством государей, не забывая одновременно по ним прохаживаться в соответствии со своим прозвищем «бич государей». Помимо Козимо Медичи и императора ему покровительствовал герцог Урбино, князь Салерно, маркиза Дель Вазо. Подарки слали также даже султан Солейман, мавританский пират Хайр-ад-Дин Барбаросса, Фуггеры из Германии, многие другие лица

Аретино получал щедрые подарки, при этом совершенно бесстыдно торговал своими панегириками и эпиграммами, за что Тициан называл его «кондотьером от литературы». Литературная энциклопедия пишет о нём: «знаменитый публицист, памфлетист и пасквилянт … создавший себе положение и богатство исключительно своим пером». «Из своего безопасного гнезда в Лагуне он с одного взгляда понимал все, что происходило в Европе наиболее примечательного; на все он имел глаз, великолепно лавировал между могущественными противниками, из всего извлекал немалую пользу. И подобно тому как государи через послов, он через посредство друзей, был всегда в курсе малейших событий». Сочинения и письма, написанные Аретино, распространялись большими тиражами и очень влияли на общественное мнение.

Буркхардт, который очень не любил Аретино, пишет о нём так: «он держал всех знаменитых людей Италии как бы в состоянии осады; сюда шли подарки иностранных правителей, которые нуждались в нём или боялись его пера. Карл V и Франциск I одновременно платили ему пенсию, ибо каждый из них надеялся, что Аретино досадит другому; Аретино льстил обоим, но склонялся скорее на сторону Карла, поскольку он был господином в Италии. После победы Карла V над Тунисом (1535 г.) этот тон переходит в смешное обожествление; дело в том, что Аретино не переставал надеяться, что с помощью Карла станет кардиналом. По всей вероятности, он пользовался особым покровительством и как папский агент, ибо посредством его высказываний или умолчаний можно было оказывать давление на мелких правителей Италии и на общественное мнение». Герцог Козимо Медичи ежегодно, несмотря на свою бережливость, выплачивал ему определенную сумму, достаточно высокую, так как опасался влияния Аретино в качестве агента Карла V.

«Аретино пришло однажды в голову заказать медаль, на одной стороне которой был его портрет, а на другой он же изображен сидящим на троне, в длинной императорской мантии, а перед ним толпа владетельных государей, приносящих ему дар. Кругом надпись: i principi, tributati dai popoli, il servo loro tributano, то есть государи, собирающие дань с народов, приносят дань своему рабу».

Благодаря своей публицистике он пользовался влиянием: «в Риме при Клименте он помог маркизу Мантуанскому добиться своих целей; он поддержал кандидатуру Козимо Медичи, сына Джованни делле Банде Нере, в герцоги Флоренции; без Аретино предшественник Козимо, герцог Алессандро, никогда не стал бы зятем Карла V; он спас Ареццо от разгрома, избавил Перуджу от большой опасности».

Тициан. «Портрет Аретино»,

Его приглашали жить к себе различные государи, но Аретино предпочитал не покидать Венецию: «Пока ехали по венецианской земле, Аретино был рядом с императором, занимал его, заставлял смеяться так, что Карл пригласил его ехать с собой в Вену. Немного не доезжая границы, Аретино скрылся в толпе, и его не могли найти». Звали его к себе турецкий султан, Козимо Медичи, а его соотечественник папа Юлий III вызвал его в Рим, как гласили слухи, чтобы дать кардинальскую шапку. Но Аретино вернулся без нее, гордо рассказывая, что отверг ее. Папа Климент сделал его рыцарем-госпитальером, а позже папа Юлий III записал его в рыцари ордена св. Петра. Когда Карл V предложил возвести его во дворянство, он действительно отклонил эту честь по причине связанных с нею обязанностей и требуемых доходов (Тициан от Карла графский титул принял).

«Именно в борделе особенно ценят приличие». Аретино

В 1529 году Аретино отозвался не очень почтительно о Федериго Гонзага в присутствии мантуанского посла. Посол велел ему сказать, что если так будет продолжаться, то Аретино не спасется от него и в раю. Аретино извинился. Затем, когда он прошёлся по придворным Федериго в «Предсказании» 1529 года, тот попросил передать ему, что он велит дать ему несколько ударов кинжалом в самом центре Риальто. Эрколе д’Эсте подсылал к нему убийц, те не дождались и ушли из дома, ранив одного из «ганимедов» Аретино. Английский посланник, когда Аретино начал жаловаться, что давно не получает пенсии от Генриха VIII, нанял «брави», велел его подстеречь и избить палками. После этого, впрочем, флорентийский секретарь писал: «Английский посол запятнал ту свободу, которая дарована ему (Аретино) всеми христианскими государями». Общественное мнение осудило англичанина за то, что тот нарушил свободу «секретаря мира» — т.е. речь идет о прообразе журналистской неприкосновенности.

В венецианскую сеньорию также поступали жалобы других послов за неподобающие высказывания Аретино, после чего ему делалось формальное внушение – но удары кинжала, которые он бы получил в других городах Италии, ему больше не угрожали по-настоящему благодаря защите Республики. Предполагают также, что Аретино снабжал венецианских дипломатов секретными сведениями.

Многочисленными были нетитулованные соперники. Из них основные: знаменитый поэт Франческо Берни, автор новелл и диалогов Антонфранческо Дони (1513-94) и поэт Никколо Франко (1515—1570). По доносу одного из них после смерти писателя его книги будут внесены в Индекс запрещенных книг, также благодаря их наветам биография Аретино веками наполнялась нелицеприятными подробностями.

В Венеции Аретино близко сошёлся с Тицианом (который написал ряд его портретов). В свою очередь, Аретино с большой выгодой для художника продал ряд его картин французскому королю Франциску, с которым он (равно как и с другими влиятельными людьми Европы) вёл переписку.

Тициан. «Портрет Аретино», ок. 1548 г.

Он стал посредником между меценатами и художниками, которых он «рекламировал» своим пером. «Даже Тициан, которому не приходилось искать заказчиков и который хорошо умел считать свои дукаты, охотно сваливал на Аретино переговоры о своих картинах». Кроме того, в своих письмах он постоянно расхваливал венецианские муранские вазы, фабрика которых принадлежала Доменико Балларини.

«Когда Пьетро Аретино, знаменитейший писатель наших дней, приехал перед разгромом Рима в Венецию, он стал ближайшим другом Тициана и Сансовино. Это послужило Тициану на честь и на пользу, так как Аретино распространил его славу настолько же далеко, насколько обширны были пределы, в которых он властвовал своим пером, и в особенности — перед видными правителями, как об этом будет сказано в своем месте» Вазари


Известен исторический анекдот о взаимоотношениях Аретино с другим знаменитым венецианцем — Тинторетто. По своей натуре Аретино очень злословил по поводу художника, пока однажды тот не пригласил его в свою мастерскую, чтобы написать портрет. Не успел Аретино устроиться поудобнее, чтобы позировать, как художник внезапно вытащил кинжал. Испуганный Аретино, решив, что Тинторетто будет мстить, спросил в испуге, чего тот хочет. Тинторетто холодно попросил Аретино не двигаться, так как он использует кинжал как линейку, чтобы произвести измерения. После этого случая Аретино никогда не говорил плохо о художнике, и они в итоге стали друзьями.

А. Е. Фрагонар. «Аретино в мастерской Тинторетто»

О Венеции

«Там я обогащу свою нищету её свободой.
Там по крайней мере ни фаворитам, ни
фавориткам не дано власти убивать
бедных людей. Только там правосудие
держит весы в равновесии. Там страх
перед чьей-нибудь немилостью не
вынуждает нас поклоняться вчераш-
нему паршивцу»… «Это — святой город
и рай земной… Что до меня, то я хотел
бы, чтобы после моей смерти Господь
превратил меня в гондолу или в навес
к ней, a если это слишком, то хоть в
весло, в уключину или даже ковш,
которым вычерпывается вода
из гондолы». Аретино

«Архитектор и скульптор Якопо Сансовино, писатель Пьетро Аретино и Тициан составили блестящий триумвират, царивший на венецианской культурной сцене в течение нескольких десятилетий». В Венеции Аретино поддерживал дружеские отношения со многими видными итальянскими художниками — Тицианом, Сансовино, аретинцем Вазари, Джулио Романо, Себастьяно дель Пьомбо, из писателей – Джовио, Бембо, Бернардо Тасса. Также его другом и главным издателем стал печатник Франческо Марколини.

В письме к дожу Аретино обозначит одну из причин, по которой он больше не покинет Венецию никогда: «Поняв в свободе великой и доблестной республики, что значит быть свободным, отныне и навсегда я отвергаю дворы». Ещё он говорил: «Я свободный человек милостью Божьей. Я не иду по следам Петрарки или Боккаччо. Мне хватает моего собственного независимого духа». Формулировка per la grazia di Dio uomo libero стала одним из характерных его определений. (Любопытно, что по указаниям исследователей «взгляды свои на независимость писателя Пушкин заимствовал, читая в личной библиотеке графа Воронцова труды Пьетро Аретино»).

Он жил на широкую ногу в своем роскошном дворце на Канале-Гранде, окруженный учениками, почитателями, прихлебателями, любовницами, и наслаждался плодами своей европейской славы до самой смерти в возрасте 64 лет в собственном доме на Рива дель Карбон.

«Живу я свободно,— в удовольствиях и могу поэтому считать себя счастливым. Из всех металлов, всяких рисунков выбиваются в честь мою медали. Мой портрет выставляется на фронтонах дворцов. Голова моя, как голова Александра, Цезаря и Сципиона, изображается на тарелках и на рамках зеркал. Одна порода лошадей получила мое имя, потому что папа Климент подарил мне такую лошадь. Канал, омывающий часть моего дома, называется Аретинским, женщины в моем доме носят имя Аретинок; говорят о стиле Аретино. Педанты скорее лопнут от бешенства, чем дождутся такой чести». Аретино

Придерживался распространенной в Ренессанс бисексуальной ориентации. Так, в одном из писем Джованни Медичи от 1524 года он пишет, что случайно влюбился в женщину, и поэтому временно переходит от мальчиков к девочкам. «Женщины занимали в его душе колоссальное место. Его биографы называют десятками имена женщин, которые были ему в разное время близки, и никогда не могут поручиться, что не пропущена ни одна из его любовниц. Конечно, Аретино, вполне во вкусе своего времени, любил не только женщин».

Известна трогательная история его любви к Пьерине Риччья. В 1537 году его ученик женился на 14-летней девушке, хрупкой и тонкой, с большими черными глазами и неизлечимой болезнью. Аретино принял ее как дочь, отношения его к ней сначала были чисто отеческие. Муж скоро бросил Пьерину, она стала изливать свое горе Аретино. В 1540 году их отношения перешли в другую стадию. Но болезнь девушки разыгралась, и 13 месяцев Аретино, «которого принято считать вульгарным развратником, изображал из себя самую нежную, самую заботливую сиделку. Выздоровев, Пьерина сбежала с каким-то юным ловеласом. Письма Аретино сохранили следы удара, который нанесла его душе эта измена … Но когда четыре года спустя Пьерина, жалкая, покинутая, умирающая, пришла к нему опять, он забыл все, стал ухаживать за ней с прежним самоотвержением. И когда она умерла у него на руках, ему казалось, что сам он умер вместе с нею».

Он был отцом двух дочерей, которых он назвал Адрией в честь Венеции и Австрией в честь Карла V. Матерью первой, а может быть и второй, была Катарина Сан-делла.

Никогда не упускал случая похвастаться, что был верующим человеком, в то же время современники считали его нигилистом. Усердно писал жития святых, перелагал псалмы. Современники же говорили, что у Аретино были заготовлены колкости против каждого, кроме бога, и то потому, что они не общались друг с другом.

Имя «Аретино» («Аретинец») Пьетро впервые использовал в сборнике петраркистских стихов «Новое собрание творений плодовитейшего юноши Пьетро, художника-Аретинца» («Opera Nova del fecundissimo giovene Pietro pictore Aretino» , 1512).

В 1521—1522 гг. получил широкую известность как автор сатирических стихов («пасквинат»). В 1525 году написал свою первую пьесу — «Комедия придворных нравов», где высмеивал папский двор, за ней последовали другие. Также писал стихотворные и прозаические памфлеты в форме «предсказаний» (giudizii), направленные против государей и политиков, расходившиеся в большом количестве экземпляров.

«Я люблю вас, и потому вы скорее станете ненавидеть меня за открытую вам правду, чем обожать за произнесенную мною ложь». Аретино

Европейская слава Аретино пошла с его пяти «Диалогов», три из которых были изданы под названием «Рассуждения» (в 1534, 1536, 1539 гг.). В эпическом жанре — продолжение «Неистового Роланда» Ариосто (неоконченная эпическая поэма «Марфиза». Аретино создал также ряд религиозных произведений, главным образом, романизированные жития.

В 1558 году, через два года после смерти писателя, все сочинения Аретино были занесены в Индекс запрещенных книг по доносу его врагов, обвинивших его в еретических высказываниях и мнениях.

Благодаря своему сатирическому дару заработал славу «бича государей» и отца современной журналистики. Люди говорили о нём, осеняя себя крестным знамением: Dio ne guardi ciascun dalla sua lingua. (Храни бог всякого от языка его».

Литературная энциклопедия отмечает, что Аретино был первым из крупных европейских писателей, который создал себе положение исключительно благодаря литературному таланту и ловкости. Его богатство создалось из его гонораров, пусть и несколько особенного свойства. До Аретино писатель мог существовать только при дворе какого-нибудь мелкого государя или вельможи, и его писательская деятельность должна была быть прославлением покровителя. Аретино же отверг покровителей, ушёл от дворов, презрел меценатов, стал свободным публицистом. Именно в публицистике Аретино — его главное значение. «По силе влияния на общество, по общественному значению письма и giudizii Аретино уже являются крупным общественным фактором не только итальянской, но и европейской жизни. Они знаменуют определенный этап в эволюции социальных отношений».

«Аретино вносит в итальянскую литературу плебейский задор, острословие и сарказм, площадную брань и порнографию, пренебрежение к вопросам формы в самый разгар классицизма. Он пишет во всех жанрах (…). Стиль Аретино своим стихийным реализмом отрицает все условности аристократической поэзии, утверждая самосознание интеллигенции в пору феодальной реакции (…). Пародирует петраркистов и подражателей Ариосто (в его Orlandino все рыцари — болваны и трусы) во имя разума и природы».

По словам исследователей, он «обнаруживает сочный пластический талант, умение лепить фигуры, давать яркие картинки быта, рисовать жанровые сцены. Другая особенность его таланта, менее видная современникам, чем потомству, — это способность ценить произведения искусства, с одной стороны, а с другой — умение передавать словами язык линий, красок, светотеней. У Аретино был глаз художника и настоящий дар критика искусства. Ни того, ни другого он не культивировал. Поэтому в его писаниях имеются лишь случайные, хотя и необыкновенно яркие следы этих черт его таланта». Его стиль: «ни перед чем не останавливающаяся бесцеремонность; уверенность, что там, где скрещиваются интересы, можно безнаказанно обрушиваться на одну какую-нибудь сторону и проистекающая из этой уверенности безграничная смелость; умение соединять какой-нибудь чудовищный по нынешним понятиям каламбур с тонкой и изящной, как толедский клинок, остротой, площадную брань — с патетической тирадой; несравненное искусство распознать у каждого самое больное место и безошибочно бить именно в него; наконец, неисчерпаемый запас остроумия, злой насмешки, сарказма». «Его литературный талант, его ясная и пикантная проза, его богатый опыт в наблюдении над людьми и событиями сделали бы его при всех обстоятельствах достойным внимания, хотя концепция подлинного произведения искусства, действительный драматический дар, способность к созданию, например, комедии у него полностью отсутствовали, кроме самой грубой или изысканной злобы он обладал блестящим даром гротескного остроумия, которое в отдельных случаях не уступает и остроумию Рабле». В письмах проявляется «самая неприятная особенность языка Аретино: его нестерпимая манерность. Искусственность, деланность, напыщенность многих из его писем, главным образом тех, где речь идет о деньгах, таковы, что из-за них часто остаются незамеченными их огромные стилистические достоинства».

Оценка личности и творчества Аретино во многом находится под влиянием неблаговидной репутации, которой он пользовался веками после смерти: «Положено много труда, чтобы очистить биографию Аретино от тех злостных измышлений, которыми она была наполнена на основании показаний его врагов. Не осталось ни одного сколько-нибудь крупного факта в жизни Аретино, которого не исказила бы, не извратила, не запачкала клевета». В истории было принято изображать Аретино «каким-то моральным Квазимодо, наглецом и вымогателем, циничным льстецом, развратником, грязным и низким человеком с безнадежно гнилой душой». Как отмечает Дживелегов, это происходило, так как ученые целиком принимали без оговорок измышления недругов Аретино. Лосев, например, пишет: «степени своего последнего вырождения и почти карикатуры возрожденческий тип писателя достигает в лице Пьетро Аретино… шантажист и попрошайка.. его памфлеты не лишены плоского и элементарного остроумия… у него нет никаких идейных убеждений, и все его обвинения – пустое базарное зубоскальство» — последнее опровергается, его информация была практически всегда правдива, см. ниже.

«Giudizii» — это сатирическое предсказание на тот или другой год, по форме представляющее пародию на обычные в то время астрологические гороскопы. Впервые Аретино написал «Предсказание» в 1527 г. после разгрома Рима войсками коннетабля Бурбона – это из-за этого сочинения Климент VII хотел разделаться с ним при помощи убийцы.

До нас он и следующие, выходившие, вероятно, каждый год, не дошли. Единственный сохранившийся полностью экземпляр — это предсказание на 1534 год, написанное в момент дружбы автора с Франциском I.

Объявляю вашему величеству и выражаю уверенность, что Рак, Скорпион, Весы и Близнецы при содействии книжников и фарисеев Зодиака вольют в меня секреты неба, как вливают в зверинец князей все пороки: коварство, трусость, неблагодарность, невежество, подлость, хитрость и ереси, solum, чтобы сделать вас великодушным, храбрым, благодарным, доблестным, благородным, добрым и христианнейшим (…) Зима. Так как движение солнца через квадрат луны зажжет все небесные светила, зима будет более холодной, чем цветущая весна и чем зрелая осень. Поэтому все владетели Ломбардии, чтобы не умереть от холода, будут, согласно местному обычаю, спать со своими кузинами, невестками и сестрами. И если кто станет вменять им это в преступление, они будут ссылаться на lex imperia, ибо император в Болонье занимался любовью со своей свояченицей, герцогиней Савойской, с папского благословения. (…) Все знаки, все звезды, все планеты, после вычисления их квадрантом, утверждают, что уродливая маркиза Мантуанская, у которой зубы черны, как чёрное дерево, а брови белы, как слоновая кость, подло безобразная и ещё более подло накрашенная, родит на старости лет без супружеского оплодотворения. И такое же явит чудо синьора Вероника Гамбара, увенчанная лавром блудница.

Предметом его язвительных насмешек являлись почти исключительно высокопоставленные лица. Их образ жизни и преступления давали обширный материал для громких разоблачений. Таким образом, деятельность Аретино приобретала большое общественное содержание. Что важно (как отмечают итальянские исследователи) явных измышлений в своих пасквилях Аретино не допускал. В 90% случаев он всего лишь публиковал информацию об известных скандалах, пуская в обращение достоверные факты, придав им неожиданную и едкую форму. У Аретино была хорошо организованная редакция: информаторы при дворах, корреспонденты, агенты и т. д. Кроме того, своим талантом публициста он усилил в обществе потребность иметь нечто вроде журнала и тираж газетных суррогатов XVI века. «Пьетро Аретино продемонстрировал неожиданную возможность писательского авантюризма и конквистадорства. Этот первый журналист континентальных масштабов и прототип всяческого журнализма, вдохновенный циник, вымогатель и интриган, в полной мере предвосхищающий будущую уайльдовскую комбинацию «пера, карандаша и яда», стяжал себе бессрочный патент на изобретение едва ли не самого могущественного средства социальных манипуляций: с Аретино впервые европейская социальная жизнь подчиняется закону социальной инерции, или организации общественного мнения».

Giudzii расходились в большом количестве, их продавали на улицах предшественники современных «газетчиков» — т.е. Аретино произвел на свет идею современной газеты. Привычка Аретино периодически собирать свои письма и статьи, до этого ходившие по рукам в рукописном виде, и печатать их сборниками, была вызвана во многом легкодоступностью печатного дела в Венеции, но вела к потрясающим по эффективности результатам.

Европейская слава Аретино пошла с его «Диалогов», три из которых были изданы под названием «Рассуждения» (в 1534, 1536, 1539 гг.). Два из них посвящены нападкам на пороки женщин, третье — цинично описывает придворные нравы.

«Его Raggionamenti, книга, непристойнее которой едва ли найдется другая в мировой литературе, отнюдь не принадлежит к числу тех, которые предназначены будить чувственность и не ставят себе никаких других целей. Raggionamenti — художественное произведение, и первый день первой части, где описывается жизнь в женском монастыре, может выдержать сравнение с La Religieuse Дидро. Вообще все три части Raggionamenti — это великолепная серия бытовых картин, обличающая крупного художника».

Традиция публиковать письма повелась со времен Петрарки и св. Екатерины Сиенской. Аретино первый начал делать это в печатном виде, т.е. в первый раз выпустил с типографского станка книгу писем на итальянском языке.

Публикация «Писем» Аретино (1538—1557) имела огромный успех и вызвала множество подражаний. Его переписка (около 3300 писем, шесть томов), которая дает картину общественной и культурной жизни Италии 1-й половины XVI в. (главным образом 1525—1556 гг.). «Помимо богатейшей исторической информации (он активно переписывался как с государственными мужами, так и с деятелями итальянской культуры), можно обнаружить основные виды журналистской прозы (военный репортаж, политическая передовица, художественная рецензия)». «Описание гибели Джованни делле Банде Нере — яркий образчик военной корреспонденции. Нападки Аретино на Франциска I по поводу союза с турками — типичная передовица на политическую тему. Советы Микеланджело относительно „Страшного суда“ — проницательная художественная критика. Наряду с этим в письмах Аретино встречаются советы начинающему автору избегать аффектации, описание венецианского заката для Тициана, восхваление олив, грибов, вина и жареного фазана и, наконец, игривые упреки в адрес подшутившей над ним молодой девушки».

В письмах проявляется темперамент и язвительность Аретино. Особенно в историю искусств вошло письмо Микеланджело от ноября 1545 г, где наряду с восхищением по поводу фрески «Страшного суда» в Сикстинской капелле он угрожает ему, порицая его безбожие, неприличие и воровство (у наследника Юлия II). «После того как я увидел Ваш Страшный суд, я подумал, я узнаю в сковывающей красоте изображений известную грацию Рафаэля. Но как христианина меня охватывает стыд». Затем Аретино обрушивается на «неприличные детали в изображении мучеников и дев, на их жесты и на их наготу. Даже в борделе опустишь от стыда глаза, увидев подобное». Затем Аретино намекает на гомосексуальный характер микеланджеловской дружбы с Томмазо Кавальери и советует рассматривать эту фреску как языческие статуи, которые в VI веке разрушил папа Григорий. Наконец он добавляет в примирительной приписке «Я хотел только показать Вам, что если Вы божественны, то есть из вина (di-vino), то я тоже не из воды — d’aqua».

«Комедия придворных нравов»


«Главное дело, чтобы придворный умел


богохульствовать, умел быть игроком,


завистником, блудником, еретиком,


льстецом, злословцем, неблагодарным,


невежественным, ослом; чтобы он умел


молоть языком, изображать собою нимфу,

быть лицом активным и пассивным».

Пьетро Аретино

Разворот книги Аретино «О человечности Христа» с гравированным портретом автора

В огромном литературном наследии Аретино важное место занимают его пять комедий, написанных на современном Аретино материале и продолжающих линию сатирической комедии Н. Макиавелли. Аретино порицал следование канонам античной комедии, требовал оригинальности замысла, насыщал свои комедии намеками на подлинные события и реальных лиц.

Первая комедия Аретино – «Кузнец» (1533 г.), носит развлекательный характер. Сатирической направленностью отмечена комедия «Придворная жизнь» (1534 г.), дающая яркую картину распущенности папского
Рима. Главному герою комедии «Лицемер» (1542 г.) приданы черты иезуита, что сообщало комедии, созданной в годы католической реакции, острую злободневность. В комедии «Таланта» (1542 г.) Аретино разработал сюжет, заимствованный из «Евнуха» Теренция. В последнем произведении Аретино – «Философ» (1546 г.), создан сатирический образ философа-педанта.

В этих бытовых комедиях он вывел галерею типов, которые представляли разные слои католического общества. Аретино высмеивал их с позиций характерного для Возрождения свободомыслия.

«Как комедиограф он порывает с традициями гуманистической «ученой комедии» и пытается разрушить классические комедийные фабулы и типажи. Для его комедий характерны отсутствие единого сюжета, разорванность композиции, несвязанность сцен, немотивированность действия. Главная цель Аретино — натуралистическая имитация реальной жизни; он даже дает некоторым комическим героям имена их подлинных прототипов. В лучших своих комедиях ему удается индивидуализировать речь персонажей. Аретино критикует нравы своего „позорного века“ с точки зрения простолюдина. Его комедийный мир населен живыми и колоритными людьми из народа — мастеровыми, слугами, сводницами, мошенниками, ворами и др., говорящими на сочном грубоватом языке улицы». С другой стороны, Литературная энциклопедия о нём пишет: «В пяти комедиях Аретино встречаются, правда, бытовые образы с примесью памфлетного элемента; но обрисовка характеров поверхностна, а над сатирой преобладает зубоскальство».

«Особое место в истории итальянской драматургии XVI века занимают комедии Пьетро Аретино. Они почти не связаны с традициями античной литературы, и это обстоятельство отодвигает их на периферию гуманистической драмы. Комедии Аретино, весьма слабые в отношении драматургического построения, интересны в качестве произведений, воспроизводящих быт тогдашней Италии, вернее, темные стороны этого быта. Вращавшийся в течение всей своей необычной жизни в среде аферистов, куртизанок, разного рода искателей приключений, Аретино делает этих представителей «полусвета» героями своих комедий; он дает своим персонажам мастерскую характеристику, создает галерею типов, великолепных в своей законченности и нештампованности. Однако Аретино не нашёл последователей. Бытовая комедия не получила дальнейшего развития».

Последним его произведением стала трагедия «Гораций» («Orazia», 1546), где низким нравам современности противопоставлено величие Древнего Рима. Она «занимает особое место в итальянской литературе. В ней впервые в ренессансной драматургии хор заменяется народом, который определяет исход драматического конфликта. Здесь нет жестоких сцен, сюжет развивается прямолинейно, характеры однозначны, язык отличается простотой и ясностью. Автор стремится освободиться от монологов (и вестников) и заменить рассказ о событиях непосредственным сценическим действием, хотя и не всегда успешно».

Микеланджело нарисовал Аретино в «Страшном суде» в образе св. Варфоломея, с которого содрали кожу. Лицо на коже — автопортрет Микеланджело

По легенде, смерть Аретино стала следствием услышанной им на пиру непристойной остроты; разразившись хохотом, Аретино якобы упал и размозжил себе череп. Это произошло 21 октября 1556 года.

Фейербах, Ансельм. «Кончина Пьетро Аретино», 1854

Похоронен в Венеции в церкви Сан-Лука.

Аретино.

«Любовные позы»

Перевод Алексея Пурина

: Поскорей предадимся страсти, душа моя,
Ибо именно страсть предначертана нам Судьбою:
Я влеком твоим лоном, ты – удом, готовым к бою,
А без них за весь мир и медяшки не дал бы я.

Если б можно было сливаться за гранью небытия,
Заласкали друг дружку до смерти мы с тобою,
Посмеялись бы вдоволь над ерундою –
Той, что Еве с Адамом в раю внушила змея.

Ж: Ах, конечно, кабы они не съели,
Эти робкие воры, запретный плод,
Никого бы стыд не терзал в постели.

Но оставим пренья! Ворвись в мой грот:
Пусть взорвется сердце, чтоб в нем зардели
Те хмельные гроздья, что страсть несет.

М: Ах, душа моя! В этом славном деле
Я готов использовать кроме пушки,
Также мощные ядра моей игрушки.

II.

Ж: Закинь-ка мне перст меж ягодиц, старикашка,
А уд проталкивай медленно, куда надо,
Закинь мои ноги на плечи себе – отрада!
А дальше рази напролом – ни к чему поблажка,

Поскольку возлюбленной это ничуть не тяжко,
Церковных причастий приятней сия услада,
А коли наскучит в эдеме, сойди до ада,
Ведь тот не мужчина, чья слишком степенна пташка.

М: Засуну разочек спереди, после – сзади;
И тут и там – лепота для уда,
И ты не останешься, убежден, в накладе

Ни этак, ни так, дорогая. Пускай зануда-
ученый листает тупо свои тетради,
Не ведая, где в мирозданьи таится чудо;

И пусть, умирая от зависти, – бога ради! –
Интриги плетет царедворец, а я не знаю
Верней сладострастья дороги к раю.

III.

Ж: Всех сокровищ мира желанней грозный
Этот жезл, достойный самой царицы;
Драгоценность всякая им затмится;
Он дороже жилы золотоносной.

О мой жезл! Спаси же, пока не поздно –
Распали тот пыл, что во мне таится!..
Хуже нет, если ловчая ваша птица
Мелковата – и кажется клеть бесхозной.

М: Вы правы, моя госпожа! Тот воин,
Что ребячьим дротиком в чрево метит,
Ледяной лишь клизмы, подлец, достоин.

Пусть уж лучше мальчиков он валетит.
Только тем, кто крепко и щедро скроен,
Как вот я, жемчужина лона светит.

Ж: Это верно, но так женский пол устроен,
Что когда в одиночестве нам не спится,
Мы готовы вонзать в себя даже спицу.

IV.

Ж: Ах, хорош! Ищи – не найдешь крупнее,
Покажи-ка его в настоящей силе!
М: Что ж, готов. Только сможете Вы снести ли
Сразу в норке – его и меня – над нею?

Ж: Речь твоя лепетанья детей смешнее!
Кто ж не жаждет, чтоб жжение утолили?
М: Но боюсь причинить Вам страданья… Или?
Ж: Стыдно слушать! Смотри, я уже краснею.

Повали же меня поскорее, смелым
Стань Марфорио, дерзостным стань титаном,
Овладей трепещущее-ждущим телом –

Пусть оно зайдется в экстазе пьяном;
И до костных тканей, по всем пределам
Разожги огонь в нем своим кальяном.

М: Разожгу – сейчас же займемся делом!
Уж скорей будет платье у Вас с изьяном,
Чем сомненье в лекаре столь умелом.

V.

М: Эй, закинь вот так на плечо мне ногу,
Но узды моей не держи рукою.
Если хочешь править ты сей игрою,
Лучше двигай попочкой понемногу.

Коли конь на развилке не ту дорогу
Выбирает и скачет легко другою,
Он подобен плуту, ноне изгою –
Он ведь знает истинную, ей богу.

Ж: Не лукавь! Была б я последней дурой,
Отпустив узду, дав свободу змею;
Так что прямо мчись, жеребец каурый, –

Ибо сзади стала бы лишь твоею
Наша общая радость. И не спорь с натурой.
Делай дело – или слезай скорее.

М: Дорогая моя, о, не будь ты хмурой!
Я б с тебя не слез, даже если б вдруг мне судьба послала
Королевский зад на вершину фалла.

VI.

Ж: О, поскольку считаю я уд твой чудом
И вкушаю его ненасытным лоном
Я хотела б, чтоб полностью стал ты удом,
Я же – лоном, и уд утонул бы в оном.

Ибо если бы удом ты был, я – лоном,
Ты бы голод лона насытил удом
И добыл бы уда безмерным чудом
Все соблазны лона, что дремлют в оном.

Но увы, я не стану всецело лоном,
Ты не станешь также всецело удом.
Насладись хотя бы вот этим склоном.

М: Ну а Вы насладитесь вот этим зудом –
Поглотите уд Вашим нежным лоном,
Я же лоно Ваше наполню чудом –

И тогда, моя госпожа, со стоном,
Станем мы наконец – я всецело удом,
Вы всецело лоном.

VII.

М: Интересно все-таки знать, куда Вы
Собираетесь крепкую вставить пробку?
Ж: Неужели? А если, положим, в попку –
Разве ты откажешься от такой забавы?

М: О, Мадонна! Здесь все-таки Вы не правы,
Я скорей бы выбрал иную тропку,
Хоть на ней и чувствую себя робко, –
Но монахов слишком презренны нравы.

Впрочем, раз Вы склонны таким макаром
Нас принять – как гранды, то как хотите
Поступайте, главное – с должным жаром.

Ухватите свечку и поместите
В Ваш чуланчик. Капающим нагаром
Обжигаясь, тьму его осветите.

Поглядите, милая, я уж ярым
Полыхаю пламенем от одной раскачки –
Не сгорю ли я в настоящей скачке?

VIII

М: Пусть меня обзовут дураком – за дело:
Хоть и вся в моей, госпожа, Вы власти,
А мой уд – в Вашем лоне, но бурей страсти
Его сносит к попочке то и дело.

Пусть мой род терзают одни напасти –
Не желаю знать я водораздела:
Проникаю сзади я до предела,
Увлеченный свойствами этой пасти.

Ж: Что угодно делай. Вино и воду
Нам не спутать, но жажду и то и эта
Утоляют. Важно ль, с какого входа

Ты вошел – я похотью разогрета.
И все уды, что родила природа,
Не зальют во мне пожарище это –

Даже уды ослов и быков! И к тому ж порода
Ваша нынче склонна вот к таким уклонам;
Коль была б мужчиной, я бы тоже не тянулась к лонам.

IX

М: Для того я так над тобой нагнулся,
Чтоб, любя, твоим любоваться задом, –
Да и ты мой зад изучала взглядом;
Потому не думай, что я свихнулся!

Ж: Как не думать! Эта чужда усладам
Поза: если б уд твой и встрепенулся,
То на первой песенке бы запнулся.
Развернись-ка лучше, ложись-ка рядом.

М: Нет, судить, сударыня, погодите.
Пусть мой уд и слаб – я могу перстами
И устами тешить Вас, поглядите.

Вы сейчас, несомненно, сами
Наслажденья дивные ощутите,
Что не всем даруются небесами.

Вот тогда, моя госпожа, решите –
Ваш любовник стоящий ли мужчина.
Хоть и в слабом уде его кручина.

Х

Ж: Я хочу его вот сюда, где туже!
М: Вы меня ввергаете в грех Гоморры
И в услады пап, а у этой своры
Вкуса меньше, чем у навозной лужи.

Ж: Ну, скорей же суй! М: Нет, не суну. – Ж: Ну же!
М: Вероломны женские уговоры!
Или лоно вышло сейчас из моды? – Ж: Муже,
Прекрати сейчас же пустые споры!

М: Ладно, ладно. Ваше последним слово
Остается. И уд мой Вы в полном праве
Применить хоть для дела и столь дурного.

Ж: Так-то лучше! Вставляй его, к вящей славе.
Нет, поглубже! Поглубже засунь-ка снова…
О, товарищ мой, пастырь мой добрый, ave!

М: Вот он в Вас целиком – ощущенье ново?
Ж: О, как сладость горька, рай подобен аду –
Целый год я, пожалуй, теперь не сяду.

XI

М: Бедра пошире раздвиньте, отринув страх,
Дабы мой взор насладился эдемским склоном
Ягодиц и несравненным, прелестным лоном,
Перед которым сердца полегли во прах.

Расцеловать Вас, моя дорогая, ах,
Страстно хочу, и Нарциссом кажусь влюбленным
Я себе – юным, преображенным
Зеркалом этим, что жадно держу в руках.

Старуха: Ах, блудодей! Погляди, набежала тучка.
Ну погоди, приложу я тебя ухватом!
Да и тебе пару ребер сломаю, сучка!

Ж: Ох, испугались-то как мы твоим раскатам –
Прямо трепещем, так нас устрашила взбучка!
Стерва безоносая, шла б ты к чертям рогатым!

Тоже мне – глянь на нее, мой любимый, – штучка…
Я же пчелой зависаю над жадным бутоном
Уда, его предвкушая с жужжаньем и стоном..

XII

Ж: Глупый Марс! Ты, как мул в загоне,
Спишь на сене, вроде калеки.
Разве этак молятся, веки
Опустив, Венерину лону?

М: Я – не Марс, я – Эрколе Рангоне,
Ну а Вы, Вы – Анжела Грека;
И была б под рукою моей рибека,
Я бы спел Вам свою канцону.

Но и Вы, госпожа-супруга,
Потакайте смычку всецело,
Напрягая струну упруго.

Ж: О, как сладко трепещет тело!
Но боюсь, мы убьем друг друга,
Если лук этот пустим в дело.

М: О, не бойтесь! Хранитель лука,
Купидон, наш сын, осторожен –
В храм Безделья им лук положен.

XIII

М: Дайте мне Ваш язык удержать немой,
Охватите чресла кольцом объятий
И, откинувшись сладостно на кровати,
Поглотите уд благодатной тьмой.

Ж: Ай, негодник, какой он во мне прямой,
Да и твердый – вот лучшее из занятий!
Обещаю его приютить и сзади –
И чистейшим потом отпустить домой.

М: О, спасибо, милая Лоренцина!
Но прошу толкать тогда и качать,
Как то часто делала Чиббатина.

Ж: Ах, сейчас я кончу! А ты кончать
Не намерен? – М: Кончу. Тому причина –
Вы. Ж: – Мне просто хочется закричать!

М: Так кричите, что ж тут! И я ведь чинно
Не могу, о господи, промолчать –
Я кончаю! Ж: – Кончила!.. – М: Вновь начать?

XIV

Погоди, постой, Купидон упорный,
Не тащи, ослище, свой воз упрямо!
Я хотел бы уд мой направить прямо
В лоно той, что скачет на нем проворно.

Но, увы, то в чистый цветок, то в сорный
Попадает он. Неужели срама
Не избегну — стоя, как мул, — и дама
Подвиг мой сочтет слабиной позорной?

Беатриче! И Вам в этой позе трудно.
Но, поверьте, мне во сто крат труднее —
Я собою жертвую поминутно:

Замирают члены мои, немея.
И когда б Ваш зад не сиял так чудно,
Я решил бы – кончить я не сумею

При попытке – тягостной, безрассудной.
Но желанней персика Ваши доли –
И крепят мой уд в его тяжкой доле.

XV

На того взгляни, кто свои желанья
Повсеместно в жизнь воплощает,
Кого ноша неги не отягощает,
Кто несет свой пыл страсти на закланье!

Не в лицеях это дается знанье,
Каждый сам его себе добывает.
Если плоть твоя наслаждений чает,
Не ленись, в любви приложи старанье!

Погляди: он жадно ее сажает,
От любви растаять вот-вот готовый,
И, уставший, отдыха он не знает;

Ибо этот способ – такой суровый –
Торопливо кончить не дозволяет,
Лишь рождает в них этот трепет новый –

Сердца радостью наполняет.
И в безмерном счастье, что теснит дыханье,
Пусть бежит по венам страсти полыханье.

XVI

Ж: Ты закинул ноги мои, чтобы в зад
Мне засунуть уд: будь же дерзок в деле
И горяч! Я на пол сползла с постели.
М: О, каким блаженством меня дарят!

Ж: Положи меня на кровать назад,
Или я умру, не достигнув цели…
Впрочем, я рожаю уже… детей ли?..
Ах, любовь жестокая ввергла в ад!

Ну, чего ж еще ты желаешь? – М: Страсти
Потакать! Устами уста замкни –
И моей во всем подчиняйся власти.

Ж: Зад жадней, чем лоно, до ласк, пойми, –
Как иначе жили б они в согласьи?
Уд поглубже, чтоб он не поник, воткни!

О сокровище сладострастья,
Отдыхать от тебя не хочу я – ведь
Мне пришлось бы тогда умереть.

ЭПИЛОГ

Вы со всеми знакомы теперь по сути
Алтарями сладостных лон, ларцами
Победительных удов; узрели сами,
Как бессмертной любви предаются люди;

Изучили свойства всех тех орудий,
Что всегда исследуются сердцами,
Как в легендах, созданных праотцами –
Например, о Морганте и Маргутте.

И я верю, вы испытали счастье,
Прикоснувшись к вечноживым стигматам
Наслажденья, к его беспредельной власти.

И как в ноздри нам залетевший атом
Перца нас понуждает чихать все чаще,
Так и к вам в подштанники с ароматом

Этих сцен проникла часотка страсти –
И теперь она вам не даст покоя;
Я не вру – пощупайте их рукою.

* * *

Пусть мне скажут – дескать, сонеты удом
Пишешь ты, взволнованный женским лоном, –
Пусть! Я шлю их этим прекрасным лонам,
А не вам, чьи лица подобны удам.

Но хочу ответить я всем занудам:
Вы, уроды, лучше б прикрылись лоном
Или раз навсегда утонули б в оном,

Если вас не тронуть и этим чудом!
Впрочем, вряд ли будет чье благосклонным
Лоно к вам – тупым запасным занудам.

Чтоб не стать, как вы, непотребным удом,
Завершу на этом я оды лонам,
Оставляя вас на съеденье оным.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.