АРЦЫБАШЕВ, МИХАИЛ ПЕТРОВИЧ

Михаил Петрович Арцыбашев — русский писатель, драматург, публицист.


Родился 24 октября (5 ноября) 1878 года на хуторе Доброславовка Ахтырского уезда Харьковской губернии в семье начальника уездной полиции.

До пятого класса учился в Ахтырской гимназии, мечтал стать художником. Уйдя из гимназии, поступил в Харьковскую школу живописи, (1897-1898 гг.). Затем работал письмоводителем у земского агента. С 1894 года сотрудничал в провинциальных газетах (харьковская газета «Южный край»), публикуя заметки, репортажи, рассказы.

В 1898 году переехал в Санкт-Петербург. Публиковал обзоры выставок, карикатуры, юмористические рассказы в «Петербургской газете», «Петербургском листке», журнале «Шут».

Его первый рассказ «Паша Туманов» был опубликован в 1901 году в журнале «Русское богатство».

Первой значительной публикацией был рассказ «Встреча» в «Журнале для всех» (1901 г.).

С 1902 года Арцыбашев — профессиональный литератор. Он живет в Петербурге, а весной и летом в родной Ахтырке или Ялте. Печатался в журналах «Мир божий», «Журнал для всех», «Новый путь», «Образование», «Современный мир».

Лучшим своим произведением сам Арцыбашев считал повесть «Смерть Ланде» («Журнал для всех», 1904 г.; после её успеха Арцыбашев окончательно отказался от карьеры художника).

Первая книга — сборник «Рассказы» (т. 1—2, Петербург, 1905-1906 гг.).

Особый успех, скандальную известность и полемику вызвал роман «Санин» (1907 г.), который много переводился, вызывая повсюду дискуссии.  Из-за этого романа Арцыбашеву даже пришлось пережить несколько судебных процессов по обвинению в порнографии.

С 1909 года Арцыбашев публиковал основные свои произведения в сборниках «Земля». Поддерживал дружеские или близкие отношения с А. И. Куприным, В. В. Муйжелем, Д. Я. Айзманом, Б. А. Лазаревским, А. Р. Крандиевской и другими писателями. Крайне враждебно относился к М. Горькому и Л. Н. Андрееву. Арцыбашев пытался стать организатором литературной жизни, был инициатором ряда издательских предприятий, в частности сборника «Жизнь» (1908 г.), который, по мысли Арцыбашева должен был идейно и художественно противостоять горьковскому «Знанию».

В романе «У последней черты» (1910-1912 гг.) Арцыбашев описывается самоубийство семи человек различных типов, принадлежащих к интеллигенции). Известность получили повести «Миллионы» (1908 г.), «Рабочий Шевырёв» (1909 г.).

Как и во многих других произведениях реалистической школы, российская жизнь изображается в его сочинениях с нарочитой откровенностью.

Характерные черты личности Арцыбашева — амбициозность, фрондерство, претензии на роль «вероучителя» молодых писателей. Своей целью считал борьбу с «литературными генералами», стремился создать школу «независимых» литераторов: в 1905-1906 годах Арцыбашев был вдохновителем быстро распавшегося «кружка бьющих» (В. В. Муйжель, А. С. Рославлев, А. П. Каменский). Кружок Арцыбашева ничем не проявил себя в литературной жизни. В первой половине 1907 года, став редактором художественного отдела журнала «Образование», Арцыбашев вновь безуспешно пытался сплотить близких ему писателей. Неудачи Арцыбашева объясняются отсутствием у него стройной эстетической концепции, а более всего демонстративным отказом от социальных и моральных критериев творчества. «Идеалы очень хороши, но и мыльные пузыри очень красивы»,- заявлял он.

Мировоззрение и литературная позиция Арцыбашева проделали стремительную эволюцию. Он начинал писать, по его признанию, под непосредственным влиянием идей и позднего творчества Л. Н. Толстого. В его ранних рассказах «Паша Туманов», «Кровь», «Смех», «Бунт» легко обнаруживаются «толстовские» мотивы, зависимость от психологизма Толстого. В 1901-1903 годах Арцыбашев — писатель-моралист, активно отрицающий зло и насилие. В это время ему близок даже жизнеутверждающий оптимизм М. Горького, которого он назвал «самым молодым духом времени». Но насилие Арцыбашев осуждает с абстрактно-гуманистических позиций. Социальные проблемы, рожденные временем, Арцыбашев склонен рассматривать как отражение неких «универсальных» противоречий человеческого бытия.

В ряде ранних рассказов («Подпрапорщик Гололобов», «Жена») заметен интерес Арцыбашев к «пограничным» ситуациям в жизни человека, проявилось парадоксальное, но чрезвычайно характерное для него сочетание чувственного гедонизма и мизантропии. Переходной в творчестве Арцыбашева стала повесть «Смерть Ланде» (1904 г.). В ней писатель как бы подводит итог своему увлечению толстовством. Основой эстетического и творческого кредо Арцыбашева становится биологизм в истолковании личности и исторического процесса. «Мир основан на взаимоистреблении всего живого, и единственный закон вечен и общ — закон борьбы за существование»,- считает он. По мнению Арцыбашева удовлетворение элементарных физиологических потребностей — высшая цель человеческого существования, лишь слегка прикрытая «одеждами» социальности и идеологий. С течением времени из пропагандиста «культа тела» он превращается в апологета смерти. По мнению Арцыбашева и его героев, смысл человеческой жизни — в движении к «черной дыре», т. е. к смерти.

Среди драматургических произведений Арцыбашева заслуживают упоминания пьесы «Ревность», «Война», «Закон дикаря». Они шли на сценах ряда театров и были популярны в провинции.

М. П. Арцыбашев и Л. Б. Яворская. К постановке пьесы «Закон дикаря».

В августе 1923 года эмигрировал в Польшу. Стал одним из руководителей и постоянным автором газеты «За Свободу!», в которой, в частности, печатал обозрения преимущественно общественно-политического содержания под общим заглавием «Записки писателя».

В Варшаве изданы сборник «Под солнцем» (1924 г.), пьеса в стихах «Дьявол: Трагический фарс» (Варшава, 1925 г.). Статьи из газеты «За Свободу!» собраны в книгу «Записки писателя» (Варшава, 1925 г.).

Умер Арцыбашев в Варшаве 3 марта 1927 года.

Посмертно вышла книга «Черёмуха» (Варшава, 1927 г.).

Для русской эмиграции в Польше был образцом непримиримости к большевистскому режиму; годовщины его смерти отмечались собраниями и траурными митингами.

«Главное у Арцыбашева — свободная любовь, насилие, эгоизм, описания убийств, казней, самоубийств, предсмертных судорог; изображение рассчитано на то, чтобы шокировать читателя» — писал о его творчестве критик.

Юлий Айхенвальд.
Литературные эскизы (II).
Арцыбашев


Ум не первенец, не любимец природы, и потому художественное творчество, корни свои имеющее в глубине природы, в недрах подсознательной стихийности, движется под знаком вдохновения, а не ума. Непосредственной поэзии вредит явное вмешательство ума, даже если он интересен и значителен сам по себе, даже если он отличается большой силой. Что же сказать о тех нередких случаях, когда разсудочность писателя, уже просто как такая, напоминает чашу плоскую и он отмечен печатью невысокой умственной культуры? Ведь тогда произведение не выигрывает в своей интеллектуальной части того, что оно проиграло в части эстетической: не умное и не художественное, не радующее ни здесь, ни там, оно не оправдявает своего существования и не имеет, где приклонить свою скорбную голову…
Об этом думаешь, когда, например, предлагает нам Арцыбашев плоды своего литературнаго дерева. Названному беллетристу вообще обезпечена читательская аудитория, потому что порнографию все бранят, но многие интересуются ею. Правда, ея ждут не от искусства, но творец «Санина» к искусству мало и принадлежит. Он описывает такия подробности, которыя нужны совсем не художеству и которыя Аполлон принимает от своих жрецов лишь тогда, когда оне претворены в живую красоту и физиология сделалась в них психологией. Арцыбашев же терпит крушение всякий раз, когда покидает чисто-физиологическую область; да и в ней даются ему только рефлексы мозга не головного. Приемлемо все, что необходимо; но вот в необходимости своих описаний наш автор далеко не убедил, и не видно, чтобы он сам был в ней убежден. Их можно убавить, прибавить, — все равно перед нами будут одни лишь человеческие организмы, но не художественная органичность.
В жизни тело имеет все права; на искусство же имеет право только душа тела. Между тем, Арцыбашев ограничивается телом тела. И, в связи с этим, он рисует его грубо, цинично, без той игры и остроты, какая пенится и сверкает, и колет, например, у Мопассана. В иглах и искрах шампанскаго вина приобретает свою красоту и эротический алкоголизм; но Арцыбашев, в сущности, — без’алкогольный писатель. Сам не пьяный, и других, если и опьяняющий, то во всяком случае хмелем не тонким, он всегда теоретизирует, он умышляет, а не мыслит, и кустарно шьет свои произведения белыми нитками тенденций. Неизменный проповедник, моралист своей аморальности, идеолог своих маленьких идей, он только и делает, что поучает, лишенный духовной свободы, в крепостной зависимости от своих же принципов и предразсудков. Образы и картины ему важны не сами по себе, а как иллюстрации к домыслам; герои и героини своими поступками защищают явную диссертацию автора и ценятся им лишь постольку, поскольку они оказывают ему эту услугу, эту медвежью услугу (потому что лучше бы он своей диссертации не пред’являл). Персонажи его не живут самостоятельной жизнью и вообще только напоминают собою живых людей: на самом деле это — переодетыя мысли, вешалки для сентенций, пустые манекены. В мертвенности уличает их уже то, что обнаруживается у них, большей частью, полная симметрия между их воззрениями и их поведением. Как Санин думает, так он и делает. Его теория вполне соответствует его практике. Он разлиновал свою жизнь, как тетрадь и размеренно шествует по этой неправдоподобной прямолинейности. И в одном из разсказов инженер Высоцкий пространно высказывает сначала свои убеждения, а потом непосредственно применяет их на деле, иота в иоту. Очень подозрительна, в смысле художественности и жизненности, такая согласованность миросозерцания и поступков. Писатели-художники говорят нам, что геометрия жизни — совсем иная, гораздо более сложная. Вот Базаров теоретически отрицал любовь, а практически влюбился; всякий романтизм он признавал чепухой, а умер как романтик, и этот изследователь лягушек, этот нигилист и материалист, к своему смертному орду, точно ангела смерти, позвал Одинцову и попросил ее, чтобы она поцеловада его, дунула на угасающую лампу его жизни… Тургенев думал, что вся эта нежность и поэзия — к лицу Базарова, потому что от живого дыхания рушатся теоретическия построения; герои же Арцыбашева в своих карточных домиках выделывают схемы и рамки для жизни, и жизнь в эти рамки удобно и послушно укладывается. Они, эти сочиненные люди, только сочиненные, а не сотворенные, они, эти неуклюжия марионетки в руках резонера, эти мало одушевленные теоремы, — они в зародыше убивают всякое художественное впечатление. Даже независимо от содержания арцыбашевской проповеди, она эстетически отталкивает от себя уже тем, что это именно — проповедь. Здесь встречает нас как раз то принципиально-незаконное вторжение разсудочности, о котором сказано раньше; здесь вполне отсутствует самопроизвольность действующих лиц, из независимость от навязчиво теоретизирующаго автора. Но и этого мало: вдобавок не умно то «умное», что на разные, хотя и однообразные лады внушается читателю. Известно несложное мировоззрение Арцыбашева, его взгляд на женщину, его взгляд на мужчину. Как неожиданное открытие, как новейшую Америку, как неслыханную ересь, провозглашает писатель мысль о взаимном тяготении полов. В себе он видит Ньютона этого тяготения и доказывает его сценами изнасилования, которых, например, в разсказе «Женщина, стоящая посреди», насчитывается несколько. Признаком умственной смелости считает наш автор и такия разсуждения: «мать… другом, конечно, может быть, но какая же это заслуга — быть другом чьим-бы то ни было, а тем более — своего собственнаго щенка!.. любая свинья — друг своего поросенка»… Когда с отвагою передового гимназиста вам преподносят такого рода откровения, то становится неловко, и вы чувствуете, что всякий ум легко доказал бы здесь свое полное alibi. И все так аляповато, неубедительно и примитивно у Арцыбашева, что помимо других ощущений и привкусов, читатель испытывает впечатление какой-то общей интеллигентности. Ничего тонкаго, ничего духовно-аритсократическаго, серое умственное плебество… Арцыбашев как бы бросает перчатку обычной морали, но прежде всего он должен был бы устроить свои счеты с психологией и эстетикой: он их законы нарушает, своей надуманностью и грубостью, он их элементарным требованиям не удовлетворяет, и это оне, а не нравственность, терпят обиду и урок от того шаблона, который однажды навсегда сочинил себе автор. Арцыбашев покорен арцыбашевщиной, больше ничего не ищет, не работает, и потому он повторяется. На страницах с неуклюжим заглавием «Женщина, стоящая посреди», эта женщина, смутно и неотчетливо написанная, скорее кукла, заведенная механиком-автором, чем живое существо, стоит среди мужчин. «Все одинаково смотрели на нее, все хотели одного и того же, и она уже знала чего. Она шла к ним с каким-то мучительным вопросом, но ответа не было. Ей хотелось сказать так много, высказать то огромное, нежное и преданное, что было на душе, но они не слушали и только жадными, грубыми руками тянулись к ея телу, срывали платье, комкали, терзали, унижали ее». Словно звучит в этих строках заступничество за женщину; но в контексте разсказа оно теряет всякий смысл, потому что героиня Арцыбашева сама, с первых же страниц, оказывается достойной тех мужчин-павианов, среди которых угодно было ее поставить автору. Ромео и Юлия у него всегда друг друга стоят. Но и тот, и другая, к счастью, являются только порождением немудрой публицистики, кое-как наряженной в убогия беллетрестическия одежды, а не реальными образами. Победителей не судят, и надо было бы признать живыми трафареты Арцыбашева, если бы он художнически нас победил и убедил. Но он не победил. За исключением немногих второстепенных штрихов, разсказы его поражают эстетической безпомощностью и пошлостью. Автор не хочет верить, что любовь одухотворяет тело, он не видит ничего: это — его дело, его право; но и мы вправе удостоверить пред самими собою то, что своих читателей он не сумел сделать своими прозелитами, не окрестил их в свою натуралистическую веру и даже не выявил той правды, которая в натурализме есть, — т.-е. не показал всей мощи стихийнаго порыва, всей красоты и неторазимости пола. В море духовном Арцыбашев совсем не пловец, а в море материи он плавает мелко.

Зинаида Гиппиус.

«По Арцыбашеву»


В дальния времена, когда все мы, критики со смыслом, пытались бороться с повальным сумасшествием — обожанием Горькаго и Андреева, появился молодой Арцыбашев.
Одна из его первых вещей, обративших на себя внимание, была «Смерть Ланде» в «Журнале для Всех» (Миролюбова). Этот журнал в те годы очень «современничал», претендовал, с одной стороны, на демократизм (был вовсе «не толстый журнал», а выходил синенькими тетрадками), а с другой — щеголял самой «последней» беллетристикой: там Л. Андреев напечатал даже свой знаменитый разсказ «В тумане», столь же знаменитый, сколько противный: о гимназисте, всадившем кухонный нож в живот проститутки.
«Смерть Ланде», Арцыбашева — был разсказ «современный», т. е. по современному написанный, но выделявшийся на фоне тогдашней современности прелестной своей свежестью, нежностью (да, вот это очень помню; именно — нежностью) и какой-то, уже ставшей для нас непривычной — о с м ы с л е н н о с т ь ю.
В литературной поднимались споры об этом разсказе и об Арцыбашеве. В нем находили отдаленно-родственныя черты с Достоевским: Ланде мог-бы быть, как сказал кто-то, внучатым племянником князя Мышкина.
Что молодой новый писатель талантлив — не сомневался никто. Мы радовались: не поможет ли нам он косвенным путем поставить Л. Андреева на свое место. Горький уже был тогда на ущербе, и давненько не заявляли мне разные студенты, что идут жить «по Горькому», поступают в «босяки».
Во время этих разговоров о новом писателе, кто-то начал строить пессимистическия предположения: вот увидите, пройдет несколько лет — Арцыбашева, тоже, на смерть заласкают; он талантлив? — тем больше его жаль. От «успеха», вроде Горько-Андреевскаго, обязательно теряется голова; а не будете-ли спорить, что голову потерять — всей птичке пропасть…
- Да подождите, посмотрим. Конечно, не дай Бог никакому молодому таланту очутиться в обезьяньих лапах «публики». Но будем надеяться, что Арцыбашеву не грозит потеря головы и не обрушится на него Горьковский успех. Пусть пройдет несколько лет…

* * *

Несколько лет прошло.
Случайно (эти годы прошли для меня вне России), — за расцветом молодого таланта мне следить не довелось. Арцыбашев сразу предстал пред мною автором «Санина» и… в сиянии успеха, который далеко превосходил Горьковский (о Горьком в это время решительно никто уж не говорил, все забыли).
Сначала мы ничего не понимали, когда потянулись к нам, в Петербурге, новые студенты и молодые люди просто за советом: «жить им или не жить «по Санину?»
Затем, осведомившись о современном положении дел и новаго романа, — мы сразу, без всякаго колебания, на подобные вопросы стали отвечать: нет, нет, не живите по Санину; сделайте милость, очень вам не советуем.
Если же кто нибудь начинал дуться или недоумевать: «вы отрицаете Арцыбашева?…» мы ему тихонько старались пояснить, что, быть может, «не жить» по Санину еще не значит отрицать Арцыбашева. Что, быть может, жить «по Санину» вовсе не окажется жить «по Арцыбашеву…»

* * *

И опять прошло несколько… но не лет, впрочем, а несколько с о т  л е т. Считать нам, русским, десятые годы XX века за годы, а не за столетия — просто невозможно. Ведь это — время, когда неоформленное — оформилось, неопределенное — определилось, все тайное стало явным и каждый пошел к своему месту. Как будто самый страшный суд уже был и только что кончился, приговор не для всех еще приводится в исполнение…
На этом судилище, я не знаю писателя, — ни одного! — лицо котораго осталось бы столь неомраченным, ответы котораго были бы столь ясны, тверды и чисты. Его человеческая и писательская «д о б р о т н о с т ь» не обманула, сказалась в самое нужное время и так, как нужно.
Да, Арцыбашев «единственный» из писателей. Если и есть у других такая-же безпримесная, чистая ненависть к убийцам России, такая же готовность на всякую борьбу, на всякую жертву ради воскресения родины, — эти чувства — увы! — слишком часто соединяются с тоской о России прошлой, невозвратимой и ненужной; но Арцыбашев, при всей кристальной непримиромости своей к большевикам, хочет России не старой, а новой, не рабской, но свободной. Большевики для него не только убийцы тела: они повинны в грехе, какой «не прощается ни в сем веке, ни в будущем»: они — хулители и гонители Духа Божьяго, в человеке проявляющагося: Духа свободы, красоты, творчества, истины и любви…
Это понял Арцыбашев, и дело, которое он делает здесь с момента оставления России, — действительно первое дело; к нему все остальныя дела должны сами «приложиться». Кто из нас, чье оружие — слово, поднял это оружие с Арцыбашевской смелостью и до сих пор — до сих пор! — не устал от постоянной борьбы? Кто из нас день за днем ж и в е т в этой борьбе?
Вот когда хочется мне дать совет всем студентам и здешним молодым людям (старым тоже), хотя бы они и не спрашивали, как им жить. Не спрашивают, а жить то, однако, не умеют. Им и следует дать совет, добрый, хороший совет: живите не по Санину и, Боже сохрани, не по Горькому: живите по А р ц ы б а ш е в у!

Игорь СЕВЕРЯНИН.

Арцыбашев


Великих мало в нашей жизни дней,
Но жизнь его — день славный в жизни нашей.
Вам, детки, солидарные с папашей,
Да будет с каждым новым днем стыдней.

Жизнь наша — бред. Что Санин перед ней? —
Невинный отрок, всех нас вместе краше!
Ведь не порок прославил Арцыбашев, —
Лишь искренность, которой нет родней.

Людей им следовать не приглашая,
Живописал художник, чья большая, —
Чета не вашим маленьким, — коря

Вас безукорно, нежно сострадая,
Дуща благоуханно-молодая
Умучена законом дикаря.

1927 г.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.