АХВЛЕДИАНИ, ЕЛЕНА ДМИТРИЕВНА

Елена Дмитриевна Ахвледиани (ელენე დიმიტრის ასული ახვლედიანი) – советский театральный художник, живописец, график, народный художник Грузинской ССР (1960 г.).


Родилась 5(18) апреля 1901 года в Телави в семье врача.

Родители планировали для неё карьеру музыканта, но вынуждены были согласиться с её намерением стать художницей. Ещё в гимназии она начала серьёзно заниматься живописью, а в 1919 году приняла участие в художественной выставке в Тбилиси.

В 1922 году поступила в Тбилисскую академию художеств, где училась в классе Георгия Габашвили.

По окончании первого курса как стипендиат академии была командирована в Италию и Францию. На несколько лет поселилась в Париже, где с 1924 по 1927 год занималась в свободной художественной академии Коларосси.

Всё это время основной темой творчества Ахвледиани оставались грузинские пейзажи. В этот период она создаёт такие полотна, как «Кахетия. Зима», «Кутеж», «Старая колокольня», «Сабуе», «Отдых на дороге», многочисленные пейзажи старого Тбилиси («Старый Тбилиси») и Грузии. Творчество художницы получило благосклонный приём у французской художественной критики.

Одной из стилевых особенностей творчества Елены Ахвледиани стала орнаментализация изображения.

Кроме грузинских пейзажей художница уделяет внимание и тем странам, в которых она в то время находилась: «Уголок Парижа», «Рабочий квартал в Париже», «Венеция».

В 1927 году Ахвледиани возвращается в Грузию, проводит персональные выставки в Телави, Тбилиси и Кутаиси.

К. А. Марджанишвили приглашает ее работать во Втором Государственном театре драмы (ныне Театр имени Марджанишвили, Тбилиси), который располагался тогда в Кутаиси. Она становится художницей в театрах Грузии, а потом и за её пределами. Она создаёт эскизы декораций для многочисленных спектаклей, которые представляют собой картины, исполненные гуашью, композиционно чёткие и безукоризненные по колориту.

Оформила ряд кинофильмов и свыше шестидесяти спектаклей, в том числе:

В Театре им. К. А. Марджанишвили в Тбилиси «Как это было» Каладзе (1929 г.), «Три толстяка» (1931 г.), «Страх» (1932 г.), «Отелло» (1932 г.), «Женитьба Фигаро» (1937 г.), «Мадам Сан-Жен» Сарду (1940 г.), «Хозяйка гостиницы» (1952 г.), «Много шума из ничего» (1963 г.)

В Театре им. Руставели в Тбилиси – «На всякого мудреца довольно простоты» (1944 г.);

В театре оперы и балета им. Шевченко в Киеве – «Бал-маскарад» Верди, «Паяцы».

В Киевском театре им. Леси Украинки – «Дни Турбинных» Булгакова. В Ленинградском театре оперы и балета – «Мать» Хренникова.

Мастер пейзажа: многочисленные виды Тбилиси (в т. ч. серия «Старый и новый Тбилиси», 1961- 1967 гг.), Кутаиси, серия «Новостройки Грузии», чехославацкая серия (1959 г.).

Выполнила иллюстрации к произведениям Э. Ниношвили, И. Чавчавадзе, Г. Лонгфелло (тридцатые годы), Важа Пшавела (1951 г.).

Награждена двумя орденами. Лауреат премии имени Шота Руставели.

Елена Ахвледиани умерла 30 декабря 1975 года и похоронена в Тбилиси, в пантеоне Дидубе.

В доме в Тбилиси, где она жила, открыт мемориальный дом-музей.

Елена Николаевна Гоголева. Воспоминания о Елене Ахвледиани.

Она приезжала к нам с Котэ Марджанишвили, но тогда я плохо ее запомнила. Для меня существовал лишь Константин Александрович, а его «свита» и Эля Ахвледиани и Вахвахишвили как-то были в тени. Позднее я стала приезжать на отдых в Боржоми и проездом останавливалась у Елены Донаури, жены Марджанова, вернее, тогда уже вдовы. Вот тут-то я и сдружилась с этой удивительной Элечкой. Почему-то все так и звали Елену Дмитриевну Ахвледиани, хотя она была совсем не девочка. Высокая, худая, с копной волос, уже тогда с большой проседью, скорее некрасивая и совершенно не заботящаяся о своей внешности, она была резка и в своих движениях и в своих суждениях. Женщина с пронзительными глазами. Она говорила низким голосом, отрывистыми фразами, и было непонятно то ли она не в духе и сердится, то ли это просто ее манера разговора.

Ахвледиани отличалась безапелляционностью суждений. Она не признавала никаких компромиссов. И поэтому была многим неприятна и вредила сама себе в глазах вышестоящих людей и организаций. Ей было решительно все равно, кто перед ней: я ли, только актриса московского театра, или ее непосредственное начальство в лице министра культуры Грузии. Ох, как много она терпела из-за своего неуемного, строптивого характера. Нас связывало преклонение перед Марджановым, которого она, так же как и я, буквально боготворила. Воспоминания о нем, его деятельности, его последователях, его театре были основными нашими разговорами. Эля интересовалась моими творческими успехами и жизнью Малого театра. И, как это ни странно, мы мало говорили о живописи и ее непосредственной работе. Проявилась ли в этом ее скромность или затаенная обида, ибо ей казалось, что ее мало ценят и не понимают, особенно если речь шла о ее выставках. Когда я заговаривала о своих любимых картинах, она смотрела на меня пристально и, по своему обыкновению фыркнув, переводила разговор на другие темы.
Наконец как-то, придя к ней домой, я попросила показать ее картины. «Все равно ничего не поймешь»,   как всегда резко осадила она меня и стала доставать свои полотна. Я молча смотрела ее наброски старого Тбилиси, грузинской природы и волшебный для меня монастырь, вернее, его остатки, где Лермонтов поселил своего Мцыри. «Ну, я говорила, ничего не понимаешь?!» Я действительно многого не понимала в ее живописи, начала с ней спорить, доказывать, что таких ярких красок все равно и под солнцем Грузии нет, что таких деревьев в природе не существует. В общем, дело дошло до бурного спора. Я, профан, очевидно, говорила глупости, а Элечка, полная презрения к моему невежеству, сложив все свои работы и даже не взглянув в мою сторону, заявила: «Надо хоть что-нибудь видеть глазами, понимаешь, глазами, душой видеть. Завтра поедем в Мцхету, в старый Тифлис, носом ткну. Сама увидишь!»   и по-грузински добавила еще что-то себе под нос. Но это было совсем не «генацвале».
Мы действительно поехали в Мцхету. Она нетерпеливо показывала мне орнаменты храма, говорила о тонкости линий, о красках. Но я была охвачена другими чувствами. Как и всегда вблизи места действия «Мцыри», я только и думала о Лермонтове, о его поэзии, представляя и переживая весь грандиозный замысел великого поэта. Какой там орнамент, когда вот здесь, на другой стороне  «там, где, сливаясь, шумят… струи Арагвы и Куры», блуждал, бился с барсом, страдал, умирал лермонтовский Мцыри. Сколько раз потом бродила я по развалинам этого монастыря. Там нет знаменитых орнаментов, но каждый камень хранит след Лермонтова.
Наверное, Элечка поняла. Она ведь чутко реагировала на все, несмотря на кажущуюся грубость. Будучи чуткой, она поняла и простила мой рассеянный взгляд на красоту орнаментов Мцхеты. А вот когда мы с ней лазили, буквально лазили, взбираясь по узеньким переулочкам, закоулкам, тропкам старого города, часто выходя на балконы чьих-то домиков, налепленных друг на друга и прямо повисающих над Курой или под скалистым обрывом,   я поняла правду полотен Ахвледиани. Ведь почти каждый домик, прилепившийся одной своей стороной к скале, другой выходящий на этот страшный обрыв,   все эти ветхие, казалось, готовые рухнуть балконы-террасы были выкрашены в разные цвета. И на солнце точно горели всеми пятнами Элиной палитры.
Я просила ее еще и еще раз показать мне свои работы. И внимательно, уже другими глазами смотрела на эти пашни в горах, на контуры деревьев. И вот странно: чем пристальнее я вглядывалась в картины Ахвледиани, тем больше чувствовала их правду. Ну а та картина, которую она мне подарила и которой я так бесконечно дорожу, была написана уже абсолютно реалистически, «Вот это совсем в вашем духе»,   пробурчала мне Эля, вручая полотно. Там была изображена ее комната, зажженная люстра. В темном окне угадывается спящий город и видно отражение самой художницы за мольбертом, а на подоконнике   тщательно выписанные цветы в керамических горшочках, и занавески на окне.
Вообще ее жилище было так же необычно, как и сама хозяйка. Вход со двора, через общую галерею, которая тянется по всему двору, соседние квартиры все выходят на эту галерею. Входишь сразу в комнату, тут и кухня, и что-то вроде столовой, где Эля, необыкновенно красиво сервировав стол, могла угощать своих друзей изумительными яствами грузинской кухни. Здесь же была и передняя и лестница на антресоли, все заваленные неизвестно чем. В этой комнате не было дневного света. Ход из нее вел в собственно Элино царство. Светлая с двумя окнами   и мастерская и спальня. У стены   полотна, полотна, полотна. Посередине мольберт, всюду книги и полный хаос. И только маленький, уютный уголок тахта, вся в коврах, столик, лампочка, чисто, хорошо, красиво. Очень красиво. Хотя как будто и ничего особенного. Но все изящно, и истинно национальное своеобразие грузинской культуры чувствовалось в этом крошечном уголке художницы. На столах много эскизов, фотографии Марджанова, ее родных. Тут вся чудесная, красивая душа Елены Ахвледиани. Строптивость, порой грубость это внешнее в ней, а сама она необыкновенно взыскательный художник, бескомпромиссный, правдивый человек. Жила она одна, женщина-холостяк. Я так и не знаю ее личной жизни. Был брат, семья брата. Но никогда Эля не говорила о своих семейных делах. Искусство, театр   эти интересы ее жизни я знала. С огромной болью вспоминала она Петю Оцхели.
Вероятно, не только Марджанов, но и вообще моя любовь к Грузии, к ее высокой культуре вызвали симпатию Эли Ахвледиани ко мне. Помню, я тогда готовила для концертных выступлений отрывки из «Витязя в тигровой шкуре» Шота Руставели и старалась осмыслить по-грузински стихотворение Гришашвили «Как хороша!». Ахвледиани старательно выправляла мой выговор, невероятно смеялась над моими усилиями. Мы русскими буквами написали весь текст стихотворения. Но, разумеется, специфические гортанные оттенки давались мне с трудом.
Я хочу специально сказать о душевности Елены Ахвледиани, сказать о ее сердце, которое скрывалось под внешней суровостью характера. Вероятно, мало кто знал, как она откликалась на нужды и просьбы даже мало знакомых ей людей. А с каким искренним, большим сочувствием относилась к горю людей, потерявших своих близких. Я была этому свидетельницей и хочу, чтобы об этом знали все.
Сейчас Елены Ахвледиани уже нет с нами. В доме, где она жила, открыт музей, в котором собраны ее лучшие полотна.

Борис Поюровский. Эличка. К 100-летию Елены Ахвледиани.


Свыше 80 спектаклей в разных городах и театрах — таков вклад Елены Ахвледиани в сценографию XX века. И это неудивительно, потому что искусство  Ахвледиани декоративно, театрально, многопланово. Оно создает благоприятные условия для решения сценического пространства, подсказывает возможные варианты для мизансценирования. «Ваша живопись так декоративна, каждая картина так скомпонована, Вы так чувствуете пространство и таким человеческим настроением наделяете природу и архитектуру, что обязательно должны работать в театре», — такими словами режиссер Котэ Марджанишвили пригласил молодую художницу к сотрудничеству в конце 20-х годов.
Еще больше, чем искусство, Елена Дмитриевна любила людей. Она одаривала их вниманием, заботой, лаской. Обожала детей, возилась с ними, кормила, поила, одевала, обувала, учила рисовать, устраивала выставки детских рисунков. А еще ставила с ними спектакли. И брала для этого не какие-нибудь пустяки из репертуара для самодеятельности, а самую что ни на есть серьезную классику. Так, к примеру, десятилетний соседский мальчик Робик Стуруа — сын художника Роберта Стуруа — полвека назад сыграл в постановке < Ахвледиани > ни много ни мало — гоголевского Городничего.
Жила Ахвледиани в центре Тбилиси в квартире, которая одновременно была и ее мастерской. Точнее сказать, жила она в мастерской, где для отдыха выделила себе небольшой уголок. Кроме того, у нее была кухня-столовая, украшенная плодами грузинской земли, где она никогда не садилась за стол одна: что же я буду есть в одиночестве? Сама по себе подобная мысль приводила ее в отчаяние.
Главное богатство ее дома составляли картины. Те, кто видел фильм Тенгиза Абуладзе «Покаяние», могли убедиться в этом сами: съемки эпизодов в мастерской художника проходили в Музее-квартире Елены Ахвледиани. А еще здесь же стоял рояль, на котором играли лучшие музыканты.
Периодически Ахвледиани снимала собственные картины и на их место помещала полотна друзей. Официально она нигде не преподавала, но вокруг нее постоянно были художники, которым она по-своему покровительствовала. Любимое занятие Элички — так ласково звали ее и взрослые, и дети — коллективные выезды на натуру. Места она выбирал сама. Сама же добывала транспорт и сколачивала компанию. Выезд, как правило, назначался на 6 утра, чтобы не упустить первые лучи восходящего солнца…
Однажды эта невинная затея едва не стоила жизни одной молодой художнице, которая по вполне уважительной причине не смогла воспользоваться любезным приглашением и решила обмануть свою благодетельницу. Дело было так. Не успела художница положить телефонную трубку, как к ней из деревни нагрянули родственники со всеми вытекающими отсюда последствиями — с курами, поросятами, овцами, не говоря уже о вине, сыре, овощах и фруктах. До поздней ночи весь двор гулял и веселился, ни о каком выезде на пленэр и речи быть не могло!
Вернувшись в Тбилиси, Елена Дмитриевна решила выяснить, не случилось ли какой беды, и позвонила коллеге. Что уж та плела в свое оправдание, не знаю. Только Эличка сразу же догадалась, что дело тут нечистое и вруша заслуживает настоящей «египетской кары». Она пригласила ее незамедлительно прибыть к себе. А когда та, ни о чем не догадываясь, явилась, немедленно усадила ее за стол и заставила съесть полный обед из четырех блюд, не разрешая ничего оставлять в тарелке…
Сразу же после кончины Элички в ее доме решено было создать мемориальный музей. На его открытие собралось столько народа, что не только дом, но и прилегающие улицы оказались забитыми людьми. Кто шел с цветами, кто — с яствами, а Сергей Параджанов и вовсе внес на руках на второй этаж едва родившегося очаровательного живого ягненка в сопровождении мальчиков-зурначей. Все это было в духе хозяйки дома — человека талантливого, непредсказуемого, прямодушного, щедрого, доброго, прожившего удивительную жизнь, оставившего нам в наследство не только полотна, но и свой особый мир, где не было места зависти, корысти, суете сует, стяжательству, где настоящее дарование всегда могло рассчитывать на активную поддержку, зато бездарность неизменно характеризовалась единственным, но емким понятием «горшок».
Эличка ушла из жизни четверть века назад, чуть-чуть не дожив до своего 75-летия, в самый канун 1976 года. Умерла, стоя у микрофона, во время торжественного акта закрытия выставки художниц — женщин Грузии, которую сама же и организовала.
За 20 лет до того она поставила вместе с режиссером Леонидом Варпаховским спектакль «Деревья умирают стоя» А. Касоны в Киевском театре имени Леси Украинки. В этом совпадении отстоящих друг от друга событий, согласитесь, есть что-то символическое.

Юрий Волович. «Город у Мтацминды». Елена Ахвледиани


Воспоминанья слишком давят плечи
Я о земном заплачу и в раю.
Марина Цветаева

Родившись в Тифлисе в начале прошлого столетия в семье высокообразованных родителей, она получила блестящее образование и к 18 годам уже подавала большие надежды в живописи. В это же время отец Елены решил сосватать красавицу-дочь за сына своего ближайшего друга. По обоюдному согласию назначается день свадьбы. Начинаются обычные хлопоты и приготовления, шьется красивое подвенечное платье, назначается день и время венчания в главном соборе Тифлиса. И вот, когда до главного события осталось не больше двух часов, Елена, или как ее звали домашние, Эличка, вдруг осознает, что замужество   не для нее, что она попросту не может любить мужчин, и главная потаенная ее страсть   женщины. Нет, она пока еще не может ясно представить себе кого-то конкретно, но внутренне убеждена, что не принесет счастья своему будущему супругу.
Быстрые, сумбурные, точно в лихорадке, сборы, даже краткого письма, объясняющего свой ужасный поступок, не успела родителям оставить, и   бегство на фаэтоне на вокзал, билет, поезд, Париж…
Свободно владея французским, Елена довольно быстро входит в круг художников, населявших в те годы Монмартр. Знакомство с Модильяни, тесная дружба со скульптором Майолем не могут не повлиять на ее творчество. Меняется палитра, появляются глубина и утонченность в манере письма. Парижский период, весьма плодотворный и насыщенный, длится несколько лет, после чего Елена все-таки возвращается в Тифлис. И главным в ее творчестве становится родной город. Тифлис весной и летом, в осенний дождь и в редкие снегопады, Тифлис с его узкими кривыми улочками, ажурными балконами и горами, опоясывающими город…
…Одним из важнейших событий в жизни Елены Ахвледиани стала встреча со Святославом Рихтером и его супругой Ниной Дорлиак, позже переросшая в многолетнюю дружбу. В те годы мало кто знал об увлечении Рихтера живописью. Одним из первых, кому гениальный пианист показал свои работы, была Эличка. Позже Рихтер, демонстрируя признание таланту Ахвледиани, привозит все свои живописные работы в Тбилиси и выставляет их у нее на квартире. Не было случая, когда приезжая на гастроли в Грузию, Мастер вместе с женой не останавливался в доме Элички. Благо, в гостиной Ахвледиани стоял «Stenway», на котором для узкого круга близких друзей Рихтер исполнял свои любимые вещи.
Даже будучи в преклонном возрасте, Елена никогда не теряла присутствия духа, чувства юмора и той легкой самоиронии, которая присуща лишь людям умным и тонким.
После ее смерти Грузия отдала дань ее таланту, похоронив в пантеоне выдающихся деятелей республики недалеко от могилы Грибоедова.
Уже спустя несколько лет после смерти в доме Ахвледиани открывается музей. Собрался весь художественный бомонд Грузии, было много гостей из других стран. Открывал музей министр культуры Грузии замечательный композитор и дирижер Отар Тактакишвили.
Среди приглашенных был и Сергей Параджанов. Неиссякаемый на выдумку, он и здесь поразил всех своей фантазией.
Дело было так. Накануне дня открытия музея мы с Сергеем поехали на рынок и купили маленького барашка. Привезли его домой, искупали в бассейне, затем, высушив феном, сделали ему начес. Худенький маленький барашек превратился в большого и невероятно пушистого. На следующий день мы повязали ему на шею ярко-красный бант и уселись небольшой компанией в заказанный по этому случаю фаэтон, запряженный двумя вороными. Картина была следующая: в фаэтоне восседает Сережа Параджанов, наш общий друг известный киносценарист Мишико Кобакидзе с женой и двумя очаровательными дочками, одетыми в платья конца 19 века, я с барашком и кинто с шарманкой. И вот так мы подъезжаем к дому Елены Ахвледиани и под звуки шарманки идем навстречу собравшимся здесь гостям. Стоит ли говорить, что во всем этом была не столько игра, сколько искреннее желание отдать дань уважения Тбилиси и тбилисцев одному из самых ярких дарований, рожденных на этой земле, как бы подчеркнуть любовь Елены Ахвледиани старому Тифлису и любовь старого Тифлиса к ней.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.