АХМАДУЛИНА, БЕЛЛА (ИЗАБЕЛЛА) АХАТОВНА

Белла (Изабелла) Ахатовна Ахмадулина - советский и российский поэт, драматург, писательница, переводчица. Лауреат Государственной премии СССР. Член Союза российских писателей, исполкома Русского ПЕН-центра, Общества друзей Музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. Почётный член Американской академии искусств и литературы.


Белла Ахмадулина родилась 10 апреля 1937 года в Москве в семье с русскими, татарскими и итальянскими корнями. Её семья относилась к верхушке советской бюрократической машины: отец - заместитель министра, а мать работала переводчицей в КГБ.

Стихи писала с детства, занималась в литобъединении при ЗИЛе у поэта Е. Винокурова. Школьницей работала внештатным корреспондентом газеты «Метростроевец». В 1955 году в газете «Комсомольская правда» было опубликовано ее стихотворение «Родина».

По окончании школы поступила в Литературный институт им. А. М. Горького. Стихи, поданные на творческий конкурс при поступлении, удостоились высокой оценки И. Сельвинского: «поразительные по силе, свежести, чистоте души, глубине чувства».

Во время учебы в Литинституте Ахмадулина публиковала стихи в литературных журналах и в рукописном журнале «Синтаксис». Занималась журналистикой, писала очерки («На сибирских дорогах»). В 1957 году писала в «Комсомольской правде»: искусство «призвано не веселить людей, а приносить им страдания».

В 1959 году Белла Ахмадулина была исключена из института за отказ участвовать в травле Б. Л. Пастернака, но затем восстановлена.

В 1960 году окончила институт с отличной оценкой дипломной работы.

В 1962 году стараниями П. Г. Антокольского была издана первая книга Беллы Ахмадулиной «Струна». Высоко оценивая поэтический дар Ахмадулиной, Антокольский впоследствии написал в посвященном ей стихотворении:

«Здравствуй, Чудо по имени Белла,

Ахмадулина, птенчик орла!»

Поэтический сборник «Озноб», в котором были собраны все стихи, написанные в течение тринадцати лет, вышел в эмигрантском издательстве «Посев» (1969 г., ФРГ). Несмотря на это «крамольное» событие, книги Беллы Ахмадулиной продолжали издаваться в СССР: «Уроки музыки» (1969 г.), «Стихи» (1975 г.), «Свеча» (1977 г.), «Метель» (1977), Тайна» (1983 г.), «Сад» (Государственная премия СССР, 1989 г.). В 1977 она была избрана почетным членом Американской академии искусства и литературы.

Сюрреалистический рассказ Беллы Ахмадулиной «Много собак и собака» вошел в неофициальный альманах «Метрополь» (1979 г.). К этому времени она по праву считалась одним из наиболее ярких поэтов, начинавших свой творческий путь во время «оттепели». Вместе с А. Вознесенским, Е. Евтушенко и Р. Рождественским ее называли «поэтом эстрады», обозначая таким образом не столько поэтический строй, сколько способ общения с читателем. Вообще же стихам Ахмадулиной никогда не была присуща публицистичность. Она не раз говорила о том, что без восторга вспоминает времена массового интереса к поэзии, из-за которого в поэтах воспитывалось желание угождать неприхотливым вкусам.

ВЗОЙТИ НА СЦЕНУ

Пришла и говорю: как нынешнему снегу
легко лететь с небес в угоду февралю,
так мне в угоду вам легко взойти на сцену.
Не верьте мне, когда я это говорю.

О, мне не привыкать, мне не впервой, не внове
взять в кожу, как ожог, вниманье ваших глаз.
Мой голос, словно снег, вам упадает в ноги,
и он умрет, как снег, и превратится в грязь.

Неможется! Нет сил! Я отвергаю участь
явиться на помост с больничной простыни.
Какой мороз во лбу! Какой в лопатках ужас!
О, кто-нибудь, приди и время растяни!

По грани роковой, по острию каната -
плясунья, так пляши, пока не сорвалась.
Я знаю, что умру, но я очнусь, как надо.
Так было всякий раз. Так будет в этот раз.

Исчерпана до дна пытливыми глазами,
на сведенье ушей я трачу жизнь свою.
Но тот, кто мной любим, всегда спокоен в зале.
Себя не сохраню, его не посрамлю.

Когда же я очнусь от суетного риска
неведомо зачем сводить себя на нет,
но скажет кто-нибудь: она была артистка,
и скажет кто-нибудь: она была поэт.

Измучена гортань кровотеченьем речи,
но весел мой прыжок из темноты кулис.
В одно лицо людей, всё явственней и резче,
сливаются черты прекрасных ваших лиц.

Я обращу в поклон нерасторопность жеста.
Нисколько мне не жаль ни слов, ни мук моих.
Достанет ли их вам для малого блаженства?
Не навсегда прошу — но лишь на миг, на миг.

 

Одной из главных тем лирики Беллы Ахмадулиной является дружба. Дружбу — в том числе дружбу-любовь и дружбу-творчество — она считает одним из самых сильных человеческих чувств. Дружбе в равной мере присущи и страсть («Свирепей дружбы в мире нет любви», в сб. «Сны о Грузии», 1977 г.), и горечь («По улице моей который год…»; там же).

Героями стихов Беллы Ахмадулиной становились русские поэты — от А. Пушкина и М. Цветаевой (сб. «Тайна», 1983 г.) до друзей и современников А. Вознесенского и Б. Окуджавы, а также простые люди — «кривая Нинка» (сб. «Побережье», 1991 г.), «электрик Василий» (сб. «Стихотворения», 1988 г.). Ахмадулину не пугают уродливые черты действительности, о которой она пишет в своем «больничном цикле» («Воскресенье настало…», «Был вход возбранен…», «Елка в больничном коридоре»):

«Я видела упадок плоти

и грубо поврежденный дух

…весь этот праздник некрасивый

был близок и понятен мне».

При этом, как писал в 1977 году И. Бродский, ее искусство «в значительной степени интровертно и центростремительно. Интровертность эта, будучи вполне естественной, в стране, где живет автор, является еще и формой морального выживания» («Зачем российские поэты?..»).

Для поэзии Ахмадулиной характерны напряжённый лиризм, изысканность форм, очевидная перекличка с поэтической традицией прошлого.

В 1964 году снялась в роли журналистки в фильме Василия Шукшина «Живёт такой парень». Лента получила «Золотого льва» на кинофестивале в Венеции. В 1970 году Ахмадулина появилась на экранах в фильме «Спорт, спорт, спорт».

Ия Саввина, которая озвучила Пятачка в мультфильме про Винни-Пуха, взяла его образ с Беллы Ахмадулиной. После выхода мультфильма на экраны между актрисой и поэтессой состоялся телефонный разговор, в котором Белла Ахмадулина в ироничной и шутливой форме поблагодарила Ию Саввину за то, что та подложила ей «свинью».

Перу Ахмадулиной принадлежат киносценарии «Чистые пруды» (1965 г.) и «Стюардесса» (1968 г.).

ТЕАТР

В. Высоцкому

Эта смерть не моя есть ущерб и зачет
жизни кровно-моей, лбом упершейся в стену.
Но когда свои лампы Театр возожжет
и погасит — Трагедия выйдет на сцену.
Вдруг не поздно сокрыться в заочность кулис?
Не пойду! Спрячу голову в бархатной щели.
Обреченных капризников тщетный каприз -
вжаться,
вжиться в укромность — вина неужели?
Дайте выжить. Чрезмерен сей скорбный сюжет.
Я не помню из роли ни жеста, ни слова.
Но смеется суфлер, вседержатель судеб:
говори: все я помню, я здесь, я готова.
Говорю: я готова. Я помню. Я здесь.
Сущ и слышим тот голос, что мне подыграет.
Средь безумья, нет, средь слабоумья злодейств
здраво мыслит один: умирающий Гамлет.
Донесется вослед: не с ума ли сошед
Тот, кто жизнь возлюбил
да забыл про живучесть.
Дай, Театр, доиграть благородный сюжет,
бледноликий партер повергающий в ужас.

В 1979 году. Ахмадулина участвовала в создании неподцензурного литературного альманаха «Метрополь».

Белла Ахмадулина — автор многочисленных эссе — о А. С. Пушкине, М. Ю. Лермонтове, В. Набокове, А. Ахматовой, М. Цветаевой, Вен. Ерофееве, А. Твардовском, П. Антокольском, В. Высоцком и других крупных творческих личностях, которые, по ее словам, «украсили и оправдали своим участием разное время общего времени, незаметно ставшего эпохой».

Ахмадулина публиковала также лирическую прозу и переводы грузинских, армянских, абхазских, а также европейских и американских поэтов.

Произведения самой Беллы Ахмадулиной переведены на многие языки, в том числе английский (Fever and Other New Poems, Нью-Йорк, 1969 г.; The Garden, Нью-Йорк, 1990 г.), немецкий (Musikstunden, Берлин, 1974 г.; Das Gerausch des Verlusts, Лейпциг, 1995 г.), итальянский (Tenerezza, Парма, 1971 г.; Poesie scelte, Рим, 1993; Poesie, Милан, Spiralli, 1998 г.), французский, сербскохорватский, чешский, словацкий, польский, иврит, болгарский, датский, латышский, эстонский, грузинский, молдавский, армянский, румынский, курдский, арабский, японский.

В последние годы Белла Ахмадулина жила в Переделкино с мужем. Она тяжело страдала от глаукомы, практически ничего не видела и передвигалась на ощупь. «Она очень мало писала, так как почти ничего не видела, практически жила на ощупь. Но, несмотря на очень тяжелый недуг, никогда не жаловалась, всегда была приветлива», — рассказал писатель Владимир Войнович.

Скончалась вечером 29 ноября 2010 года в машине «скорой помощи». По словам мужа поэтессы Бориса Мессерера, смерть наступила вследствие сердечно-сосудистого кризиса.

Похоронена на Новодевичьем кладбище.

Белла Ахмадуллина – ярчайший лирический поэт ХХ века в русской и европейской поэзии. В своем возвышенном, страстном и даже истовом творчестве, в стихах на грани исповеди, она продолжила линию классического стиха, ту, что шла от самого Пушкина (чистота формы), и была продолжена в поэзии Марины Цветаевой и Анна Ахматовой. Иосиф Бродский называл Ахмадулину «несомненной наследницей лермонтовско-пастернаковской линии в русской поэзии».

Награды и премии Беллы Ахмадулиной:

Орден «За заслуги перед Отечеством» II степени (11 августа 2007 г.) — за выдающийся вклад в развитие отечественной литературы и многолетнюю творческую деятельность.

Орден «За заслуги перед Отечеством» III степени (7 апреля 1997 г.) — за заслуги перед государством и выдающийся вклад в развитие отечественной литературы.

Орден Дружбы народов (1984 г.)

Лауреат Государственной премии СССР (1989 г.)

Лауреат Государственной премии России (2004 г.)

Лауреат премии фонда «Знамя» (1993 г.)

Лауреат «Носсиде» (Италия, 1994 г.)

Лауреат премии «Триумф» (1994 г.)

Лауреат Пушкинской премии фонда А. Тепфера (1994 г.)

Лауреат премии Президента Российской Федерации в области литературы и искусства (1998 г.)

Лауреат «Брианца» (Италия, 1998 г.)

Лауреат журнала «Дружба народов» (2000 г.)

Лауреат премии имени Булата Окуджавы (2003 г.)

Почётный член Российской академии художеств.

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Все началось далекою порой,

в младенчестве, в его начальном классе,

с игры в многозначительную роль: -

быть Мусею, любимой меньше Аси.

Бегом, в Тарусе, босиком, в росе,

без промаха — непоправимо мимо,

чтоб стать любимой менее, чем все,

чем все, что в этом мире не любимо.

Да и за что любить ее, кому?

Полюбит ли мышиный сброд умишек

то чудище, несущее во тьму

всеведенья уродливый излишек?

И тот изящный звездочет искусств

и счетовод безумств витиеватых

не зря не любит излученье уст,

пока еще ни в чем не виноватых.

Мила ль ему незваная звезда,

чей голосок, нечаянно, могучий,

его освобождает от труда

старательно содеянных созвучий?

В приют ее — меж грязью и меж льдом!

Но в граде чернокаменном, голодном,

что делать с этим неуместным лбом?

Где быть ему, как не на месте лобном?

Добывшая двугорбием ума

тоску и непомерность превосходства,

она насквозь минует терема

всемирного бездомья и сиротства.

Любая милосердная сестра

жестокосердно примирится с горем,

с избытком рокового мастерства -

во что бы то ни стало быть изгоем.

Ты перед ней не виноват, Берлин!

Ты гнал ее, как принято, как надо,

но мрак твоих обоев и белил

еще не ад, а лишь предместье ада.

Не обессудь, божественный Париж,

с надменностью ты целовал ей руки,

он все же был лишь захолустьем крыш,

провинцией ее державной муки.

Тягаться ль вам, селения беды,

с непревзойденным бедствием столицы,

где рыщет Марс над плесенью воды,

тревожа тень кавалерист — девицы?

Затмивший золотые города,

чернеет двор последнего страданья,

где так она нища и голодна,

как в высшем средоточье мирозданья.

Хвала и предпочтение молвы

Елабуге, пред прочею землею.

Кунсткамерное чудо головы

изловлено и схвачено петлею.

Всего-то было горло и рука,

в пути меж ними станет звук строкою,

все тот же труд меж горлом и рукою,

и смертный час — не больше, чем строка.

Но ждать так долго! Отгибая прядь,

поглядывать зрачком — красна ль рябина,

и целый август вытерпеть? О, впрямь

ты — сильное чудовище, Марина.

Евгений Евтушенко.

Кратко о Б. Ахмадулиной

Родилась в Москве.

В числе предков — с материнской стороны итальянцы, осевшие в России, и среди них революционер Стопани, чьим именем был назван переулок в Москве. С отцовской стороны — татары. Когда в 1955 году первые стихи Ахмадулиной появились в журнале «Октябрь», сразу стало понятно, что пришел настоящий поэт. Поступив в этом же году в Литинститут, она была там королевой, и в нее были влюблены все молодые поэты, включая и составителя этой антологии, который стал ее первым мужем. Ее талантом восхищались и поэты старшего поколения — Антокольский, Светлов, Луговской, а вот Пастернака она только однажды встретила на тропинке, но постеснялась ему представиться. Усвоив ассонансную «евтушенковскую» рифмовку, она резко повернула в совершенно другую сторону — в шепоты, шелесты, неопределенность, неуловимость. Однако я не согласен с точкой зрения Вольфганга Казака, который называет ее поэзию «аполитичной». Аполитичность как бы подразумевает политическое равнодушие. Поэзия Ахмадулиной, да и ее поведение скорее антиполитичны. У ее стихов «Елабуга», «Варфоломеевская ночь», «Сказка о Дожде» не отнимешь ее особой, я бы сказал, интимной гражданственности, проникнутой презрением ко всему тому, что есть политика, унижающая и уничтожающая людей. Хрупкая, нежная рука Ахмадулиной подписала все письма, которые только можно припомнить, в защиту диссидентов и многих других попадавших в беду людей. Ахмадулина ездила в ссылку к Сахарову, найдя мужество пробиться сквозь полицейский кордон. Ахмадулина пишет элегантную прозу, выше сюжета ставя тонкость языка, как, впрочем, и в поэзии. В 1989 году ей, убежденно антиполитическому поэту, присуждена Государственная премия СССР. Ахмадулина — почетный член американской Академии искусств.

Михаил Берг.

Она была поэт (на смерть Беллы Ахмадулиной)

Жизнь поэта прозаична. Его главная функция, я бы сказал, социально-экологическая и информационная: он сообщает можно ли еще дышать, насколько отравлена атмосфера, какими культурными приемами следует очистить воздух, стоит ли вообще жить? Ну и сам отвечает на эти вопросы, показывая как жить, если это еще возможно, какими жабрами дышать, какими приемами пользоваться, чтобы окончательно не задохнуться и не оглохнуть от того, что Мандельштам называл шумом времени, Блок – музыкой, а большинство считают вонью и не очень при этом ошибаются. Цветаева неслучайно называла поэта жидом, потому что поэт всегда живет в Освенциме, ждет своей очереди и дышит воздухом сжигаемых трупов. Только со стороны кажется, что поэт – небожитель, что он — птичка небесная, что поет от счастья и речью очищает воздух, он просто живет и спасается как может из последних сил. Потому что жить всегда трудно, почти невыносимо, тем более, если вести речь о последнем этапе советской эпохи, между оттепелью и перестройкой.

Поэтика Ахмадулиной, а это и есть главный ответ, отчетливо показывает: как трудно было жить и дышать, если ты оставался внутри советского пространства и при этом не давал себе никаких поблажек. Ее сложные поэтические высказывания – результат тех неимоверных усилий, которые надо было предпринимать честному и умному человеку, чтобы сохранить возможность на самоуважение, являющееся основой уважения других. Ее так называемая поэтичность – это не художественная эквилибристика, а мобилизация всех возможностей той культуры, которая была доступна для обыкновенного советского человека. С музеями, галереями, библиотеками, где, однако, не было того, что нужно человеку, прежде всего – правды о том воздухе, которым он дышит. И чтобы хоть как-то приблизиться к этой правде, Ахмадулина использовала все доступные ей культурные традиции – лучшие приемы озонирования, апробированные наиболее отчетливыми советскими поэтами и поэтами дореволюционными. Она ограничивала себя точно так, как эпоха ограничивала обыкновенного человека. Она хотела быть честной, а честность всегда исторична.

Советская власть должна была бы боготворить Ахмадулину, мы же говорим: спасибо, что не посадили. Она спасала репутацию эпохи, доказывая, что даже такое бедное на кислород время, как застой, способно пройти процедуру поэтизации, то есть – очищения. Ее временем был конец советской эпохи, она, как и все остальные, не знала, что это конец. Многим казалось, что ее стих представлял собой эту культурную эстафету между одним временем и другим, но советская эпоха неожиданно завершилась, и началась совсем другая, поэтически еще более трудная. Но это другая тема.

Мерить талант, подбирая энциклопедические эпитеты «великий», «неповторимый», «гениальный», лучше, наверное, в кроссвордах. Чтобы точнее понять масштаб Ахмадулиной, ее надо сравнивать. Она не претендовала на наследование адаптированной к совку авангардной традиции, как Вознесенский, она не демонстрировала готовность на исповедальность, помноженную на точное знание того, как надо делать советскую карьеру, как Евтушенко, в ее стихах было меньше психологичности, чем у Кушнера, зато и не было дребезга истеричности или пустоты при подходе к границам дозволенного, переступать за которые слишком опасно. Она не бралась за то, что было ей чуждо и не по плечу. Но то, что было ей подвластно, становилось поэтичным, то есть пригодным для жизни. Она наследовала Серебряному веку, скорее Анненскому, чем Пастернаку, в его понимании мучительности поэтического пути. И ее сложность, ее намеренная поэтичность тут же оборачивается ясностью и точностью, без метаний, фальши, ложных ходов. Как у других.

Менее плодотворно, но все равно поучительно ее сравнение с теми, кто демонстративно вышел за пределы советской культуры, обращаясь к совершенно иной аудитории и решая совершенно другие задачи. Если говорить о таких поэтах и младших современниках как Бродский, Пригов, Рубинштейн, Кривулин, Шварц, то она могла оказать влияние только на тот период их становления, когда окончательного разрыва со всем советским еще не произошло, но ни к одному другому советскому либеральному поэту не относились в нонконформистской среде с таким отчетливым уважением, как к Ахмадулиной. Ригорист Пригов почитал сложность и единственность ее важной социальной роли, непротиворечивость ее позиции, персонифицирующей поэзию как таковую. Ревнивица Шварц, недолюбливавшая поэтесс, относилась к Ахмадулиной как к старшей современнице. Рубинштейн, без сомнения, использовал образец ее стиля в своих коллекциях-гербариях, то есть, на другом языке, отдавал ей должное.

Отдать должное труднее, чем говорить благородно. Ахмадулина без сомнения была спасением для тех многочисленных читателей, которые понимали эстетическую сложность как отражение социальной затруднительности (если ни невозможности) стать самим собой в условиях, которые этому противоречили. Ахмадулина, как мало кто, открывала возможность жить исторической жизнью, не смотря на самые неблагоприятные исторические обстоятельства. Но, не отрицая их, а преодолевая. Она не боялась разменивать себя на мелочи, помогая другим. Она была актриса в том смысле, в котором жизнь проживают на социальной сцене. Проживают до тла. Белла Ахмадулина была красивой женщиной, на которую другие женщины мечтали походить, а мужчины желали обладать. Она была беззащитна, то есть не хотела защищаться от жизни. Она, кстати, пожертвовала своей красотой, разменяв ее на искренность мучения. И только потому, что она была поэт.

Виталий Диксон.

Иркутская история про двух дам с собачкой


Дежурная по этажу (по-народному — «этажерка») сопровождала Беллу взглядом растерянным…

Для меня очевидны две великие советские модницы шестидесятых-семидесятых годов минувшего века: одна – в Москве, другая – в Иркутске.
Первая из них: сапожки-ботфорты, перчатки, мушкетёрский плащ, кружевные манжеты – дырка на дырке как высший писк моды, широкополая шляпа, жабо…Атос, помноженный на Миледи, плюс-минус корень квадратный из прозрачной полусферы под куполом цирка, в которой накручивает рискованные, смертоопасные виражи отчаянная мотогонщица…Это — Белла.
Вторая: шляпа, пончо, немыслимой длинноты алые шарфы как аналог тех красных ковровых дорожек, по которым дефилируют кинозвёзды знаменитого фестиваля…Да, шарфы, Канны, которые всегда с собой. Это – Нелли.
Они сошлись как Запад и Восток в опровержение Киплингу, и обе сразу, с одного взгляда по достоинству, по лицу и по одёжке оценили и поняли друг друга, как это умеют делать вообще все женщины всех времён и народов. Белла подмигнула левым глазом. Нелли в ответ подмигнула правым. А Володя Жемчужников, муж Нелли, смотрел на женщин, как это делают мужчины всех времён и народов, в оба глаза, не мигая и сожалея о том, что у него нет третьего.
Нелли Матханова в ту пору трудилась на стезе радиожурналистики. И предоставить эфиру авторский вечер Беллы Ахмадулиной во Дворце спорта было для Нелли не столько делом чести, доблести и геройства, сколько обыкновенной служебной обязанностью и профессиональным долгом.
Как известно, у каждого советского человека (окромя генсека) помимо общегосударственного долга, имелись и свои собственные долги и должишки.
У Нелли был начальник. Шеф, в просторечии. Заметим в скобках, что в ту героическую эпоху шефами называли не только начальников, но также таксистов, официантов, ресторанных швейцаров и гардеробщиков. Так вот, у Нелли был большой шеф. У шефа был большой кабинет. У кабинета была большая дверь и один-единственный вход-выход, маленький.

Шеф посмотрел на Нелли с отеческой лукавинкой, с партийной прищуринкой и ещё с чем-то таким уменьшительно-ласкательным.
- Нелли Афанасьевна, — сказал он, — можно, я буду называть вас просто Нелли. Так вот, знаете ли вы, Нелли, что наш комитет по радио и телевидению является органом, в первую очередь, идеологическим, а уж потом культурным и всё такое прочее остальное?
- Значит, — задиристо воскликнула Нелли, — Белла Ахмадулина для вас – всё остальное?
- Ну, что вы, право! – улыбнулся шеф. – Ахмадулина, конечно, не всё остальное, а вот как раз и проходит по первому пункту.
- А что же она сделала такого идеологического, если вы не даёте аппаратуру звукозаписи на её выступление?
- Хорошо, — сказал шеф, — я отвечу на ваш наивный вопрос. Во-первых, работникам идеологического фронта надо смотреть глубже. Во-вторых, Ахмадулина как-никак, а всё же является женой Евтушенко. Но Евтушенко в последнее время ведёт себя не очень по-советски. В буржуазном «Монде», например, опубликовал свою автобиографию. Масла в огонь подлил. Это недопустимо. Приходится кое в чём товарища поправлять.
- Но Ахмадулину же ещё не поправляли!
- Вот именно, что ещё. Потому что возникает Евтушенко.
- Но он везде возникает! Он же такой длинный…
- Ахмадулина короче. Но вы, Нелли, смотрите выше.
- Выше кого? Выше Беллы Ахатовны? Или выше Евгения Александровича?
- В конкретном случае, выше Беллы Ахатовны.
- Выше Ахмадулиной, по-моему, один только Евтушенко. Да и то только в смысле антропометрии. Дадите технику звукозаписи?
Шеф улыбнулся и сказал:
- Увы.
Он был чертовски обаятельным шефом.
Нелли развернулась и пошла на выход походкой, не соответствующей учреждению. Алый шарф трепетал позади неё точно вымпел на встречном ветру.

Творческий вечер прошёл удачно. Тишина была. Цветы.
Возвращались в гостиницу: Белла, Нелли, Володя Жемчужников и цветы.
Зима была ранняя, погодка уж давно минусом температурила… — не Канны, однако. Впрочем, гостиница «Сибирь» располагалась недалеко.
Гостиничный номер удалось заполучить с некоторым напряжением сил, что было, в общем, нормой. А уж для люкса понадобилось внешнее влияние, что тоже было в порядке вещей. В люксах обычно размещались гости, которые вели себя по-хозяйски.
А ещё Нелли очень волновалась: не дай бог, кто-нибудь да где-нибудь нечаянно нахамит! Тоже ведь в наших палестинах дело обычное…
Напрасно волновалась. И швейцар-вышибала вёл себя удивительно по-швейцарски, а не по-вышибаловски. И гардеробщик не вымогал трёшку. И официантки в ресторане на вечернем ужине двигались так, словно никогда здесь не было ни шефов, ни подшефных.
- Какие они все хорошие, — сказала Белла.
- Да уж, — ответил Володя и вздохнул.
А Белла продолжала – тем же голосом с придыханием, голосом «сотой интонации», узнаваемым сразу и запоминающимся навсегда:

Официант Иван Афанасьевич ненавидит посуды звон,
Всё равно ему – оловянная, серебряная, золотая…
И несдержанность постояльцев оборачивается злом,
И тускнеет шевелюра его завитая.

Шеф-повар Антон Андрианыч ненавидит всякую снедь.
Ему бы – селёдки да хлеба кусочек…
Но супруга ему пророчит голодную смерть
И готовит ему разносолы. А он не хочет.

Она идёт к нему с блюдами, как на свидание.
Но пончики портятся, прокисает рагу,
И лежат нетронутыми караси в сметане,
Как французские гренадёры в подмосковном снегу…

Это были стихи Булата. А Булат был паролем, означавшим: я свой! говори и не бойся! И Белла говорила. Но она всегда уступала место старшим мудрецам.
Официанты и официантки остановили своё служебное кружение и стояли вдоль стеночек в почтительном, но доверчивом отдалении. И за ближайшими столиками поутих звон стекла и скрежет ножей по стеклу…По большому счёту, так ничего особенного и не приключилось. Обычное дело: связующий звук речи, цепочка общего настроения, от стола к столу, от стила к стилу, от слова к слову, и все слова такие разные, непохожие, но в том тоже нет ничего необычайного, и пусть будут разные, лишь бы все шли в одну сторону, в направлении любви…Мы же все там будем, в том пространстве! По ещё большему счёту, человек с человечеством расплачивается не медными, глупыми и блестящими пятаками пятилеток, и ведь не только в пятилетках живём – в голоцене, а такое вообщежитие – это ж совсем не то, что какая-нибудь ударная пятилетка или после дождичка в четверг, и голоценности жизни как таковой – и глубже, и выше, и дороже…
А на коленях Беллы дремал щенок. Он только что поужинал, согрелся и был по-собачьи счастлив.
Всего лишь полчаса назад он сидел на главной улице Иркутска, на улице Ленина. Он был ничей и понимал это. Он был голоден и дрожал от холода и тоски. Он заглядывал в глаза проходивших мимо людей, но в тех глазах угадывалось только то, что у людей тоже было трудное детство.
А потом его взяли на руки, чмокнули в нос и засунули под шубку.

Мимо дежурной по этажу Белла шла со щенком в руках, прижатым к груди. У щенка были весёлые глаза, он повизгивал от счастья.
Член КПСС Нелли Афанасьевна Матханова мысленно перекрестилась: боженька, дай, чтобы пронесло…
А Белла шла походкой, не соответствующей учреждению…Это уж чуть позже Лия Ахеджакова сформулировала: от бедра, от бедра…А тогда никто не формулировал, просто она шла, Белла… Подбородок выше плеч, серебряное горлышко струной натянуто и голос «сотой интонации»:

Ударь в меня, как в бубен. Не жалей.
Озноб. Я вся твоя. Не жить нам розно.
Я героиня музыки твоей.
Щенок озябший твоего мороза…

Дежурная по этажу (по-народному — «этажерка») Инга Павловна сопровождала Беллу взглядом растерянным. На лбу её собрались морщинки. Она впервые не знала, как ей поступить сейчас: по инструкции насчёт животных или по моральному кодексу насчёт людей? Это во-первых. Но было и во-вторых. Инга Павловна никогда не читала стихов вообще и Ахмадулиной в частности…
«Клевета! – может воскликнуть какой-нибудь иркутский патриот. – Чтобы в орденоносной столице Восточной Сибири…чтобы в гостинице, борющейся за звание учреждения коммунистического труда и неоднократно награждённой переходящим Красным знаменем обкома КПСС и профсоюзов за культуру обслуживания…чтобы материально ответственный работник в лице дежурной по этажу вообще не имел понятия о русской поэзии? Нонсенс!».
«Да будет вам! — отвечу. – Ну, не имела. Не знала. И что? Эдуарда Асадова знала и даже в девичий альбомчик переписывала томительные стишки красивым почерком лет пятнадцать тому назад. А вот Ахмадулину не знала. Возможно, не снизошла. Возможно, не возвысилась…Бывает!».
Однако же постараемся понять её, Ингу Павловну, в её мучительных служебно-должностных рефлексиях: что же такое проходило мимо неё, причём с животным на руках и походкой, не соответствующей учреждению? Дама с собачкой? Так та дама вместе с собачкой и писателем Чеховым осталась в хрестоматийном далеке, а «Сибирь», однако, не Сахалин. Может, «божественный кореш», по определению Андрея Вознесенского? Может. Но только в том случае, если разбираться в определениях по отдельности: божественный – понятно, кореш – тоже ясен пень, но когда всё вместе – непостижимо одним разом, да ещё с собачкой – мама родная! хоть стой, хоть падай…
«Этажерка» устояла.
- Какая она хорошая, — сказала Белла уже в номере. – У неё добрые глаза, и по глазам видно, что у неё было трудное детство.
- И даже на лбу про то же написано, — сказал Володя и вздохнул.

Рано утром Ингу Павловну побеспокоил телефонный звонок.
- Будьте добреньки, пригласите, пожалуйста, уж будьте любезны, к телефончику Беллу Ахатовну, а то у неё в номере телефончик ни хрена не фурычит…
Постучала Инга Павловна в дверь, вошла, строгая и вежливая, как инструкция. И обмерла на месте…
Собачка жрёт что-то такое по-человечески вкусненькое и запашистое из хрустальной вазы-салатницы, а дама стоит перед ней на коленях и что-то мурлычет нечеловеческое…
Инга Павловна схватилась за сердце. Эта салатница под инвентарным номером! из номерного, тоже пронумерованного, серванта!.. позапозавчера из этой хрустальной посудины черпал ложкой чёрную икру сам товарищ Анциферов из Москвы, а завтра, может быть, будет черпать красную икру другой товарищ…
Инга Павловна зашаталась во весь свой гренадёрский рост (плюс – каблуки, они тогда были самыми модными и назывались чуть ли не по-партийному: платформы).
Инга Павловна падала – и думала в том падении: а что, в самом-то деле? одни живут как при коммунизме, а у других – не то, чтоб икру ложками лопать, а вообще жизнь хуже собачьей…
Но Инга Павловна не упала.
Она выпрямилась и улыбнулась.
Улыбнулась загадочно.
Не Мона Лиза, однако. Но нечто своё, родное, советское и социалистическое было в той улыбке.
Скажем так: улыбка Инги Павловны хранила государственную тайну. Даже так скажем, точнее, словами поэта: «и на устах её печать». Печать, охраняющая некую государственную тайну, пусть маленькую, пустячную, но всё же приятную, как всякая тайна. Тайна для внутреннего употребления.
Инга Павловна деликатно прикрыла дверь и отправилась к дальнейшему исполнению служебных обязанностей – по ковровой дорожке, грудь вперёд, подбородок выше плеч, походкой, не соответствующей учреждению.

А что дальше?
Беллу на следующий день сводили в мастерскую живописицы Галины Новиковой. Потом сходили на могилу Сани Вампилова и по-бабьи всплакнули с его осиротевшей мамой Анастасией Прокопьевной.
Перед отъездом из Иркутска Белла передала щенка Инге Павловне. Тот не возражал.
А дальше?
Советский Союз развалился.
«Сибирь» сгорела в пожаре.
Атомная подлодка «Курск» затонула.
Да много чего ещё…
А поэзия живёт. Ни в огне не горит, ни в воде не тонет.
Хотя у неё во все времена – трудный возраст…
Представьте себе!

…Майор товарищ Сергеев ненавидит шаг строевой:
Человеку нужна раскованная походка.
Но он марширует, пока над его головой
Клубится такая рискованная погодка.

Я, нижеподписавшийся, ненавижу слова,
Слова, которым не боязно в речах поизноситься,
Слова, от которых кружится говорящего голова,
Слова, которые любят со звоном произноситься.

Они себя кулачками ударяют в медную грудь,
Разевают ротики розовые, чтобы крикнуть трубно,
Слова, которым так хочется меня обмануть,
Хотя меня давно обмануть уже трудно…

О, нет ничего, чего бы любой не смог.
Всё отдаётся родине: душа и тело.
И все эти люди прекрасны, да и сам я прекрасен, как бог…
Что до вышеизложенного – это наше личное дело.

Это снова семиструнное противостояние Булата и злата.
Белла рядом. Но она, вся такая западная, всегда по-восточному уступала место старшим мудрецам.
И Белла ушла. Остались её книжки и две дочери, Лиза и Аня. Они уже взрослые. У одной из них – иркутское прошлое: однажды в детском доме взяла Белла на руки маленькую девочку и назвала её дочкой.
А дальше? А дальше всё будет дальше и дальше, покуда будет существовать такая даль, как русский язык, наше общее и подлинное отечество.

Print Friendly

Коментарии (1)

  1. 09:49, 05.11.2016наталия  / Ответить

    Всё, что прочитано здесь выше, заместо солнца, вместо крыши. Почти как дом родной, что обогрел, того, кто раньше даже и не смел приблизиться душою к тонкой Белле, но Окуджаву пел…А что? На самом деле, его поэзия поётся и рядом с Беллой в сердце остаётся…

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.