БАБЕЛЬ, ИСААК ЭММАНУИЛОВИЧ

Исаак Эммануилович Бабель — советский писатель, драматург, киносценарист, переводчик, журналист.


Родился 1(13) июля 1894 года в Одессе на Молдаванке в семье торговца Маня Ицковича Бобеля (Эммануила (Мануса, Мане) Исааковича Бабела) и Фейги (Фани) Ароновны Бобель.

Начало века было временем общественных беспорядков и массового исхода евреев из Российской империи. Сам Бабель выжил во время погрома 1905 года (его спрятала христианская семья), а его дед Шойл стал одним из трёхсот убитых тогда евреев.

Из автобиографии Исаака Бабеля: «Родился в Одессе, на Молдаванке, сын торговца-еврея. По настоянию отца изучал 16 лет еврейский язык, Библию, Талмуд. Дома жилось трудно, потому что с утра до ночи заставляли заниматься множеством наук. Отдыхал я в школе. Школа моя называлась Одесское коммерческое имени императора Николая II училище. Там обучались сыновья иностранных купцов, дети еврейских маклеров, сановитые поляки, старообрядцы и много великовозрастных бильярдистов. На переменах мы уходили, бывало, в порт на эстакаду, или в греческие кофейни играть на бильярде, или на Молдаванку пить в погребах дешевое бессарабское вино…»

Исаак Бабель в 14 лет

На некоторое время семья переехала в Николаев, где отец писателя служил в фирме Бирнбаума по торговле сельскохозяйственными машинами. Здесь в 1901 году Исаак Бабель пошёл в школу, а в 1904 году поступил в подготовительный класс Коммерческого училища имени графа С. Ю. Витте.

Чтобы поступить в подготовительный класс одесского коммерческого училища Николая I, Бабель должен был превысить квоту на студентов-евреев (10 % в черте оседлости, 5 % за её пределами и 3 % для обеих столиц), но, несмотря на положительные отметки, дававшие право на обучение, место было отдано другому юноше, чьи родители дали взятку руководству училища. За год образования на дому Бабель прошёл программу двух классов. Помимо традиционных дисциплин, он изучал ТАНАХ и занимался музыкой — брал ненавистные ему уроки игры на скрипке у самого Петра Соломоновича Столярского.
 
 
Никто в мире не чувствует новых вещей сильнее, чем дети. Дети содрогаются от этого запаха, как собака от заячьего следа, и испытывают безумие, которое потом, когда мы становимся взрослыми, называется вдохновением. И. Бабель.

 

После ещё неудачной попытки поступить в Одесский университет он оказался в Киевском институте финансов и предпринимательства, которую закончил под своей первоначальной фамилией Бобель. Там он встретил свою будущую жену Евгению Гронфейн, дочь богатого киевского промышленника, которая бежала с ним в Одессу.

Свободно владея французским, английским, немецким, идишем, ивритом и естественно русским языками, Бабель первые свои произведения писал на французском языке, но они до нас не дошли.

Затем он отправился в Петербург, не имея на это, по собственным воспоминаниям, права, так как город находился вне черты осёдлости. (Недавно обнаружен документ, выданный петроградской полицией в 1916 году, который разрешал Бабелю проживать в городе на время учёбы в Психоневрологическом институте). В столице ему удалось поступить сразу на четвёртый курс юридического факультета Петроградского психоневрологического института.

9 февраля  1913 года в киевском журнале «Огни» состоялся его литературный дебют — опубликован рассказ  «Старый Шлойме».

Шакал стонет, когда он голоден, у каждого глупца хватает глупости для уныния, и только мудрец раздирает смехом завесу бытия. И. Бабель.

В 1915 году в Петрограде знакомится с Горьким, который издаёт журнал «Летопись». В этом журнале публикуются рассказы Бабеля «Элья Исаакович и Маргарита Прокофьевна», «Мама, Римма и Алла».

По совету М. Горького, Бабель «ушёл в люди» и переменил несколько профессий.

В 1917 году был привлечён к суду по двум статьям сразу — за попытку ниспровергнуть существующий строй и за порнографию (за рассказ «Окно в ванной»). Однако во время Февральской революции здание окружного суда было сожжено вместе с «Дълом о порнографии».

Осенью 1917 года Бабель, отслужив несколько месяцев рядовым, дезертировал и пробрался в Петроград. В 1919 году работает в ВЧК переводчиком ИНО, а затем в Наркомпроссе и в продовольственных экспедициях.

С января 1920 года он снова в Одессе – сотрудник Отдела Госиздата Украины.

Весной 1920 года по рекомендации М. Кольцова под именем Кирилла Васильевича Лютова был направлен в Первую Конную армию в качестве военного корреспондента Юг-РОСТа, был там бойцом и политработником. С Первой конной он воевал на румынском, северном и польском фронтах. Всю кампанию Бабель вёл дневник («Конармейский дневник» 1920 год), который послужил основой для сборника рассказов «Конармия». Публикуется в газете «Красный кавалерист» («Экспедиция, подтянись», «Где же причина этого?», «Недобитые убийцы», «Её день»).

Заболев тифом, покинул армию и опять вернулся в Одессу. Работал в Одесском губкоме, был выпускающим редактором седьмой советской типографии, репортёром в Тифлисе и Одессе, в Госиздате Украины.

Фраза рождается на свет хорошей и дурной в одно и то же время. Тайна заключается в повороте, едва ощутимом. И. Бабель.

Несколько рассказов, которые позже вошли в сборник «Конармия», были опубликованы в журнале Владимира Маяковского «Леф» в 1924 году. Описания жестокости войны были далеки от революционной пропаганды того времени.

«Конармия» — книга о поражении и о тщете жертв. Она завершается нотой безысходного трагизма (рассказ «Сын рабби»): «чудовищная Россия, неправдоподобная, как стадо платяных вшей, затопала лаптями по обе стороны вагонов. Тифозное мужичье катило перед собой привычный горб солдатской смерти … когда у меня не стало картошки, я швырнул в них грудой листовок Троцкого. Но только один из них протянул за листовкой грязную мертвую руку. И я узнал Илью, сына житомирского рабби». Сын раввина, «красноармеец Брацлавский», в сундучке которого рядом свалены «мандаты агитатора и памятки еврейского поэта», умирает «среди стихов, филактерий и портянок». Только в седьмом и восьмом изданиях книги Бабель изменил ее концовку, поместив после рассказа «Сын рабби» новый, более «оптимистический» эпилог: рассказ «Аргамак».

У Бабеля появляются недоброжелатели. Семён Будённый был в ярости от того, как Бабель описал жизнь и быт красноармейцев и в статье Бабизм Бабеля» опубликованной в «Красной нови» обозвал писателя «дегенератом от литературы» и потребовал его казни. Климент Ворошилов в 1924 году жаловался члену ЦК Дмитрию Мануильскому, что стиль произведения о Конармии был «неприемлемым». Сталин же считал, что Бабель писал о «вещах, которые не понимал». Даже Виктор Шкловский отозвался: «Бабель увидел Россию так, как мог увидеть ее французский писатель, прикомандированный к армии Наполеона».

Выпивайте и закусывайте, пусть вас не волнует этих глупостей. И. Бабель.

Но Бабель находился под покровительством Максима Горького, что гарантировало публикацию книги, которую, впоследствии, перевели на многие языки мира. Горький в отличие от критиков высказал мнение, что писатель, «украсил изнутри» казаков «лучше, правдивее, чем Гоголь запорожцев». На критику Будённого в адрес «Конармии» Горький изрёк: «Нельзя критиковать с высоты коня». Знаменитый аргентинский писатель Хорхе Луис Борхес писал про «Конармию»: «Музыка его стиля контрастирует с почти невыразимой жестокостью некоторых сцен»

В 1924 году в журналах «Леф» и «Красная новь» был опубликован ряд рассказов Бабеля, позднее составивших цикл «Одесские рассказы». Бабель сумел мастерски передать на русском языке стилистику литературы на идише. В «Одесских рассказах» местами прямая речь его героев является подстрочным переводом с идиша.

Советская критика тех лет, отдавая должное таланту и значению творчества Бабеля, указывала на «антипатию делу рабочего класса» и упрекала его в «натурализме и апологии стихийного начала и романтизации бандитизма».

В «Одесских рассказах» Бабель в романтическом ключе рисует жизнь еврейских уголовников начала XX века, находя в обиходе воров, налётчиков, а также мастеровых и мелких торговцев экзотические черты и сильные характеры. Самым запоминающимся героем этих рассказов является еврей-налётчик Беня Крик (его прототип — легендарный Мишка Япончик).

Забудьте на время, что на носу у вас очки, а в душе осень. И. Бабель.

В 1927 году принял участие в коллективном романе «Большие пожары», публиковавшемся в журнале «Огонёк».

Несмотря на свои сомнения относительно происходящего в СССР, не эмигрировал, хотя имел такую возможность, навещая в 1927, 1932 и 1935 годах свою жену, проживавшую во Франции, и родившуюся после одного из этих визитов дочь.

Первые драматургические опыты Бабеля (не сохранились) относятся к 1909 году, когда он участвовал в Одессе в театральной самодеятельности.

Бабелю принадлежат пьесы «Закат» (1928 г., МХАТ II; Беня Крик — Берсенев, Мендель Крик — Чебан, Двойра — Бирман) и «Мария» (1935 г.) – первая часть задуманной трилогии о гражданской войне. Вторая часть должна была называться «Чекисты».

Пьеса «Закат» по словам С. Эйзенштейна, «лучшая, пожалуй, по мастерству драматургии послеоктябрьская пьеса», не ставилась вплоть до шестидесятых годов, когда ее постановку осуществили в израильском театре «Габима»   и будапештском театре «Талия».

Пьесы Бабеля отличаются сочностью языка, пристальным вниманием к быту, нередко граничащим с натурализмом.

Когда я начинал работать, писать рассказы, я, бывало, на две-три страницы нанижу в рассказе сколько полагается слов, но не дам им достаточно воздуха. Я прочитывал слова вслух, старался, чтобы ритм был строго соблюдён, и вместе с тем так уплотнял свой рассказ, что нельзя было перевести дыхания. И. Бабель.

Перу Бабеля принадлежит также ряд киносценариев. Впервые с предложением написать киносценарий к нему обратился Фурманов (речь шла о фильме про Чапаева), но дальше разговоров дело не пошло. Тем не менее, в июле 1925 года Бабель пишет свой первый киносценарий «Соль» (по своему одноименному рассказу). Далее последовали сценарии фильмов: «Еврейское счастье» (по Шолом-Алейхему, 1925 г.), «Блуждающие звезды» (по Шолом-Алейхему, 1926 г.), «Беня Крик» (1927 г.), «Китайская мельница» (на основе фельетона из газеты «Комсомольская правда», 1928 г.), «Джимми Хиггинс» (совместно с  Тасиным, по одноименному роману Э. Синклера, 1928 г.),  сценарий к документальному фильму о строительстве Днепрогэса (1930 г.)

В 1932 году в Париже вместе Ольгой Елисеевной Колбасиной-Черновой он написал две сцены киносценария «Азеф».

В 1935 году  — киносценарий к фильму «Летчики» (режиссёр Райзман). И в том же году совместно с С. Эйзенштейном и Юткевичем начинает работу над сценарием  «Бежин луг» (основа — А. Ржевского).

В 1936 году вместе с Марком Донским пишет киносценарий по повести М. Горького «Мои университеты». Фильм вышел на экраны в 1940 году без указания фамилий сценаристов.

В 1938 году вместе с женой А. Довженко Юлией Солнцевой пишет киносценарий по роману Н. Островского «Как закалялась сталь». В том же году сценарий «Старая площадь, 4» (совместно с В. М. Крепсом), который не был поставлен.

Последний сценарий Бабеля был написан им совместно с И. Груздевой для киностудии «Союздетфильм» — «Мои университеты» по трилогии  М. Горького. В титрах фильма писатель указан не был

Занимался переводами с языка идиш и французского: Ги де Мопассан, Шолом-Алейхем, Довид Бергельсон, Менделе Сфорим.

В 1926 году Бабель выступил редактором первого советского собрания сочинений Шолом-Алейхема.

В 1939 году написал предисловие к «Запискам актёра» Леонида Утёсова.

Русский язык ещё сыроват, и русские писатели находятся, в смысле языка, в более выгодном положении, чем французские. По художественной цельности и отточенности французский язык доведен до предельной степени совершенства и тем осложняет работу писателей. Об этом с грустью говорили мне молодые французские писатели. Чем заменить сухость, блеск, отточенность старых книг, — разве что шумовым оркестром? И. Бабель.

15 мая 1939 года Бабель был арестован на даче в Переделкино по обвинению в «антисоветской заговорщической террористической деятельности» и шпионаже (дело № 419). При аресте у него изъяли рукописи, которые оказались навсегда утраченными (15 папок, 11 записных книжек, 7 блокнотов с записями). Судьба его романа о ЧК остается неизвестной.

Бабель после ареста

На допросах Бабеля подвергали пыткам. Военной коллегией Верховного Суда СССР под председательством Ульриха он был приговорён к высшей мере наказания за участие в контрреволюционной и террористической организации (ст.58-1а, 588 и 581-1 УК РСФСР).

27 января 1940 в Москве в 1 час 3 минуты ночи расстрелян в группе из семнадцати человек. Приговор привели в исполнение: главный прокурор РККА А. Фетисов, помощник начальника 1-ой спецчасти НКВД старший лейтенант А. Калинин и комендант капитан НКВД В. Блохин. В тот же день все семнадцать трупов были кремированы. Сведений о месте захоронения нет.

23 декабря 1954 года ВК ВС СССР был посмертно реабилитирован с формулировкой «ввиду отсутствия состава преступления».

При активном содействии Константина Паустовского Бабель был возвращён в советскую литературу. В 1957 году был издан сборник «Избранное» с предисловием Ильи Эренбурга, который назвал Исаака Бабеля одним из выдающихся писателей XX века, блестящим стилистом и мастером новеллы.

Мастер короткого рассказа, Бабель стремится к лаконизму и точности, сочетая в образах своих персонажей, сюжетных коллизиях и описаниях огромный темперамент с внешним бесстрастием. Цветистый, перегруженный метафорами язык его ранних рассказов в дальнейшем сменяется строгой и сдержанной повествовательной манерой.

Коля Шварц привел с собой жену в фиолетовой шали с бахромой, женщину, годную в гренадеры и длинную, как степь, с мятым, сопливым личиком на краю. И. Бабель.

Творчество Бабеля оказало огромное влияние на литераторов так называемой «южнорусской школы» (Ильф, Петров, Олеша, Катаев, Паустовский, Светлов, Багрицкий) и получило широкое признание в Советском Союзе, его книги переведены на многие языки.

При перепечатке данной статьи или ее цитировании ссылка на первоисточник обязательна: Копирайт © 2011 Вячеслав Карп — Зеркало сцены.

Борис Слуцкий

Кем был Бабель?

Кем был Бабель? Враль и выдумщик,
Сочинитель и болтун,
Шар из мыльной пены выдувший,
Легкий, светлый шар-летун.

Кем был Бабель? Любопытным
На пожаре, на войне.
Мыт и катан, бит и пытан,
Очень близок Бабель мне.

Очень дорог, очень ясен
И ни капельки не стар,
Не случаен, не напрасен
Этот бабелевский дар

Константин Паустовский

Несколько слов о Бабеле

(…) В обстановке некоторой загадочности и моего изумления и произошла моя первая встреча с Бабелем. Это было в 1925 году под Одессой, в дачной местности Средний Фонтан.

(…)

Бабель недавно вернулся из Конармии, где служил простым бойцом под фамилией Лютов. Рассказы Бабеля уже печатались во многих журналах — в горьковской «Летописи», в «Лефе», в «Красной нови» и в одесских газетах. За Бабелем толпами бегали одесские литературные мальчики. Они раздражали его не меньше поклонниц.

Слава шла об руку с ним. В наших глазах он уже стал литературным мэтром, и к тому же непререкаемым и насмешливым мудрецом.

(…)

Любимым нашим занятием в то время было бросать голыши — кто дальше? — и слышать, как они со звуком откупориваемой бутылки шампанского врезаются в воду.

— В журнале «Сатирикон», — сказал Бабель без всякой связи с предыдущими своими словами, — печатался талантливейший сатирический поэт Саша Черный.

(…)

— Нет! Это не то! У него есть стихи очень печальные и простые. «Если нет, то ведь были же, были на свете и Бетховен, и Гейне, и Пушкин, и Григ». Настоящая его фамилия была Гликберг. Я вспомнил о нем потому, что мы только что бросали голыши в море, а он в одном из стихотворений сказал так: «Есть еще острова одиночества мысли. Смелым будь и не бойся на них отдыхать. Там угрюмые скалы над морем нависли, — можно думать и камешки в воду бросать».

Я посмотрел на Бабеля. Он грустно улыбнулся.

— Он был тихий еврей. Я тоже был таким одно время, пока не начал писать. И не понял, что литературу ни тихостью, ни робостью не сделаешь. Нужны цепкие пальцы и веревочные нервы, чтобы отрывать от своей прозы, с кровью иной раз, самые любимые тобой, но лишние куски. Это похоже на самоистязание. Зачем я полез в это каторжное писательское дело! Не понимаю! Я мог, как мой отец, заняться сельскохозяйственными машинами, разными молотилками и веялками Мак-Кормика. Вы видели их? Красавицы, пахнушие элегантной краской. Так и слышишь, как на их ситах шелком шуршит сухая пшеница. Но вместо этого я поступил в Психоневрологический институт только для того, чтобы жить в Петрограде и кропать рассказики. Писательство! Я тяжелый астматик и не могу даже крикнуть как следует. А писателю надо не бормотать, а говорить во весь голос. Маяковский небось не бормотал, а Лермонтов, так тот просто бил наотмашь по морде своими стихами потомков «известной подлостью прославленных отцов…»

(…)

Впервые рассказы Бабеля я читал в его рукописях. Я был поражен тем обстоятельством, что слова у Бабеля, одинаковые со словами классиков, со словами других писателей, были более плотными, более зрелыми и живописными. Язык Бабеля поражал, или, вернее, завораживал, необыкновенной свежестью и сжатостью. Этот человек видел и слышал жизнь с такой новизной, на какую мы были неспособны.

О многословии Бабель говорил с брезгливостью. Каждое лишнее слово в прозе вызывало у него просто физическое отвращение. Он вымарывал из рукописи лишние слова с такой злобой, что карандаш рвал бумагу.

Он почти никогда не говорил о своей работе «пишу». Он говорил «сочиняю». И вместе с тем он несколько раз жаловался на отсутствие у себя сочинительского дара, на отсутствие воображения. А оно, по его же словам, было «богом прозы и поэзии».

Но как бы ни были реальны, порой натуралистичны герои Бабеля, вся обстановка и все случаи, описанные им, все «бабелевское» происходило в мире несколько смещенном, иной раз почти невероятном, даже анекдотичном. Из анекдота он умел сделать шедевр.

Несколько раз он кричал в раздражении на самого себя: «Чем держатся мои вещи? Каким цементом? Они же должны рассыпаться при первом толчке. Я же сплошь и рядом начинаю с утра описывать пустяк, деталь, частность, а к вечеру это описание превращается в стройное повествование».

Он сам себе отвечал, что его вещи держатся только стилем, но тут же смеялся над собой: «Кто поверит, что рассказ может жить одним стилем, без содержания, без сюжета, без интриги? Дикая чепуха».

Писал он медленно, всегда тянул, опаздывал сдавать рукописи. Поэтому для него обычным состоянием был ужас перед твердыми сроками и желание вырвать хоть несколько дней, даже часов, чтобы посидеть над рукописью и все править и править без понуканий и помех. Ради этого он шел на что угодно — на обман, на сидение в какой-нибудь немыслимой глухой дыре, лишь бы его не могли найти и ему помешать.

(…)

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.