АЛКОГОЛЬ В ИСКУССТВЕ

Алкоголь (латинское alcohol, от арабского الكحل‎‎ (al-kuḥl) — «спирт») — вещество наркотического действия (этиловый спирт, этанол), оказывающее депрессивное воздействие на нервную систему.

 Никола Ланкре. Застолье.

Этанол имеет относительно невысокую токсичность, обладая  в то же время значительным психоактивным эффектом.

Употребление алкоголя вызывает опьянение, в результате чего у человека снижается скорость реакции и внимание, нарушается координация движений и мышление.

Чрезмерное и регулярное употребление алкоголя может вызывать алкоголизм, а употребление в больших количеств может привести к смерти.

Тициан. Вакханалия.

Благодаря способности вызывать у человека состояние эйфории алкоголь в древности получил распространение в качестве сакрального элемента в культах разных народов.

Врач и алхимик средневековья Арнольд из Виллановы, автор сочинений «О ядах», «О противоядиях», «Розарий философов» именовал разновидность алкоголя — бренди – «эликсиром бессмертия».

«Я опрокидываю в горло стакан. Захлёбываюсь пламенем и горечью. Гримаса перекручивает скулы. Приходится оправдываться: -  Первая колом, вторая соколом, третья мелкой пташечкой».  Анатолий Мариенгоф. «Циники».

С середины XIX века началось систематические исследования медико-социологического и психологического воздействия алкоголя на человека.

В 1848 году шведский ученый М. Гусс предложил термин «алкоголизм» для обозначения совокупности патологических изменений в организме, явившихся результатом неумеренного потребления алкоголя.

Однако исследования воздействия алкоголя на трансформацию пространственных ориентаций и временного восприятия индивида начались лишь во второй половине ХХ века.

«Это водка? — слабо спросила Маргарита. Кот подпрыгнул на стуле от обиды. — Помилуйте, королева, — прохрипел он, —  разве я позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт!» М. Булгаков. «Мастер и Маргарита».

Никола Пуссен. Вакханалия.

Алкоголесодержащие напитки объединяют общим названием – алкогольные напитки. Этот термин (иногда используется модификация термина — алкогольные изделия) принят в товароведении.

В связи с высокой прибыльностью торговли алкогольными напитками государственные органы большинства стран контролирует и регулирует отдельные этапы их производства, торговли и употребления. В первую очередь это выражается в том, что с целью пополнения госбюджета они облагает налогом (акцизом) продажу алкоголя. Как правило, акцизы и налоги составляют большую часть цены алкогольных напитков. Таким образом, государство получает сверхприбыль от продажи алкоголя и спаивания собственных граждан. Следует отметить, что акцизы и налоги в большинстве случаев значительно превышает прибыль производителей. Можно сказать, что акциз является узаконенной формой государственной спекуляции алкоголем. Чем больше граждан страны потребляют алкоголь и чем в больших количествах они это делают (следовательно, чем больше граждан заболевают алкоголизмом) тем выше прибыль государства от его продажи.

Чтобы как-то компенсировать негатив, возникающий по отношению к государственной машине в результате государственной спекуляции алкоголем, а также с целью отвлечения внимания от подлинной роли государства и политикума в распространении алкоголизма, во многих странах ограничивают  рекламу алкоголя, выдавая эти действия за заботу о населении и борьбу с «зеленым змием». Однако алкоголь относится к тому разряду товаров, которые не особо нуждаются, либо не нуждаются вовсе в рекламе (хлеб, соль, алкоголь и иные продукты, составляющие традиционный рацион питания), поскольку употребление алкоголя имеет глубокую историю и широко распространено во многих культурах человеческой цивилизации. К тому же во многих социумах употребление алкогольных напитков является важной частью семейных и общественных ритуалов. Поэтому ограничения на рекламу алкоголя являются, по сути, обманом и манипуляцией общественным сознанием, поскольку лишь создает видимость борьбы государства (и лоббирующих подобные законы политиков) с алкоголизмом.

 Веласкес. Триумф Вакха, или Пьяницы.

А. С. Пушкин.  

Торжество Вакха.

Откуда чудный шум, неистовые клики?

Кого, куда зовут и бубны и тимпан?

Что значат радостные лики

          И песни поселян?

 

В их круге светлая свобода

Прияла праздничный венок.

Но двинулись толпы народа…

 

Он приближается… Вот он, вот сильный бог!

Вот Бахус мирный, вечно юный!

Вот он, вот Индии герой!

О радость! Полные тобой

 

Дрожат, готовы грянуть струны

Не лицемерною хвалой!….

 

Эван, эвое! Дайте чаши!

Несите свежие венцы!

Невольники, где тирсы наши?

Бежим на мирный бой, отважные бойцы!

 

Вот он! вот Вакх! О час отрадный!

Державный тирс в его руках;

Венец желтеет виноградный

В черно кудрявых волосах…

 

Течет. Его младые тигры

С покорной яростью влекут;

Кругом летят эроты, игры —

И гимны в честь ему поют.

За ним теснится козлоногий

И фавнов и сатиров рой,

Плющом опутаны их роги;

Бегут смятенною толпой

 

Во след за быстрой колесницей,

Кто с тростниковою цевницей,

Кто с верной кружкою своей;

Тот оступившись упадает

 

И бархатный ковер полей

Вином багровым обливает

При диком хохоте друзей.—

Там дале вижу дивный ход!

 

Звучат веселые тимпаны;

Младые нимфы и сильваны,

Составя шумный хоровод,

Несут недвижного Силена….

Вино струится, брызжет пена,

И розы сыплются кругом;

Несут за спящим стариком

И тирс, символ победы мирной,

И кубок тяжко-золотой,

Венчанный крышкою сапфирной —

Подарок Вакха дорогой.

 

Но воет берег отдаленный.

Власы раскинув по плечам,

Венчанны гроздьем, обнаженны,

Бегут вакханки по горам.

 

Тимпаны звонкие, кружась меж их перстами,

Гремят — и вторят их ужасным голосам.

Промчалися, летят, свиваются руками,

Волшебной пляской топчут луг,

И младость пылкая толпами

          Стекается вокруг.

Поют неистовые девы;

Их сладострастные напевы

В сердца вливают жар любви;

Их перси дышут вожделеньем;

Их очи, полные безумством и томленьем,

Сказали: счастие лови!

 

Их вдохновенные движенья

Сперва изображают нам

Стыдливость милого смятенья,

Желанье робкое — а там

Восторг и дерзость наслажденья.

 

Но вот рассыпались — по холмам и полям;

Махая тирсами несутся;

   Уж издали их вопли раздаются,

И гул им вторит по лесам:

Эван, эвое! Дайте чаши!

Несите свежие венцы!

Невольники, где тирсы наши?

Бежим на мирный бой, отважные бойцы!

 

Друзья, в сей день благословенный

Забвенью бросим суеты!

Теки, вино, струею пенной

В честь Вакха, муз и красоты!

 

Эван, эвое! Дайте чаши!

Несите свежие венцы!

Невольники, где тирсы наши?

Бежим на мирный бой, отважные бойцы!

Питер Пауэл Рубенс. Вакханалия.

Якоб Йорданс. Бобовый король, или Празднование Дня Благодарения.

Тему искусство и алкоголь можно рассматривать в трех аспектах:

- как культ горячительных напитков в литературе, живописи, театре, кино;

- как личное пристрастие деятелей искусств к алкоголю;

- как использование алкогольных атрибутов в качестве предлога для решения декоративных, философских, социальных и психологических проблем в произведении искусства.

Александр Блок.

Песнь ада.

   (фрагмент).

День догорел на сфере той земли,

Где я искал путей и дней короче.

Там сумерки лиловые легли.

 

Меня там нет. Тропой подземной ночи

Схожу, скользя, уступом скользких скал.

Знакомый Ад глядит в пустые очи…

 

В глубь зеркала сквозь утренний туман.

Навстречу мне, из паутины мрака,

Выходит юноша. Затянут стан;

 

Увядшей розы цвет в петлице фрака

Бледнее уст на лике мертвеца;

На пальце — знак таинственного брака -

 

Сияет острый аметист кольца;

И я смотрю с волненьем непонятным

В черты его отцветшего лица

И вопрошаю голосом чуть внятным:

«Скажи, за что томиться должен ты

И по кругам скитаться невозвратным?»

 

Пришли в смятенье тонкие черты,

Сожженный рот глотает воздух жадно,

И голос говорит из пустоты:

 

«Узнай: я предан муке беспощадной

За то, что был на горестной земле

Под тяжким игом страсти безотрадной.

 

Едва наш город скроется во мгле, -

Томим волной безумного напева,

С печатью преступленья на челе,

 

Как падшая униженная дева,

Ищу забвенья в радостях вина…

И пробил час карающего гнева:

 

Из глубины невиданного сна

Всплеснулась, ослепила, засияла

Передо мной — чудесная жена!

 

В вечернем звоне хрупкого бокала,

В тумане хмельном встретившись на миг

С единственной, кто ласки презирала,

 

Я ликованье первое постиг!

Я утопил в ее зеницах взоры!

Я испустил впервые страстный крик!

 

Так этот миг настал, нежданно скорый.

И мрак был глух. И долгий вечер мглист.

И странно встали в небе метеоры.

 

И был в крови вот этот аметист.

И пил я кровь из плеч благоуханных,

И был напиток душен и смолист…»

Франс Хальс. Малле бабе.

В контексте изучения процессов научного и художественного творчества алкоголь рассматривают как распространенное стимулирующее средство механизмов сублимации (в частности у таких деятелей искусства как Бетховен, Мусоргский, Чайковский, Тулуз-Лотрек, Есенин, Фицджеральд, Хемингуэй).

В целом для искусства характерна традиция трактовки алкоголя как напитка метафорического и даже мистического. Так эстетика символизма трактовала алкоголь как «огонь-воду» или как образ соединения противоположностей. Горящий алкоголь интерпретировался как одно из великих таинств природы.

По мнению Гастона Башляра, когда алкоголь горит, «он кажется как бы «женской» водой, утрачивающей всякий стыд; неистово отдает она себя своему господину – огню».

Французский философ-постмодернист Жиль Делез отмечал, что алкоголизм являет собой поиск особого эффекта: «необычайной приостановки настоящего». Алкоголик, по Делезу, живет совсем не в прошедшем времени несовершенного вида и не в будущем времени. «У него есть лишь сложное прошлое совершенного вида — хотя и весьма специфическое. Пьянствуя, он так компонует воображаемое прошлое, как если бы «мягкость причастия прошедшего времени соединялась с твердостью вспомогательного настоящего: я бывало-любил, я бывало-делал, я бывало-видел … Сам же пьющий человек переживает один момент в другом, наслаждаясь своим маниакальным всемогуществом … Совершенное прошедшее время превращается в «я бывало-напьюсь». Настоящий момент в данном случае — уже не момент алкогольного эффекта». Это «момент эффекта эффекта» — застывшее «настоящее» («я, бывало…») соотносится теперь лишь с ускользанием «прошлого» («напивался»). Кульминация достигается в «оно, бывало…». В этом эффекте ускользания прошлого, в этой утрате всякого объекта и заключается депрессивный аспект алкоголизма.

В последние годы особую значимость в искусстве обретает свойство алкоголя продуцировать ситуацию «одиночества-в-толпе» выражающееся в том, что блокируя основные эмоционально-диалоговые каналы коммуникации индивида с его ближайшим окружением, алкоголь сохраняет при этом иллюзию адекватного участия индивида в полилогах карнавального типа.

Гийом Аполлинер.

Зона.

(фрагмент).

Ночь удаляется гулящей негритянкой

              Фердиной шалой Леа оторванкой

 

              Ты водку пьешь и жгуч как годы алкоголь

              Жизнь залпом пьешь как спирт и жжет тебя огонь

 

              В Отей шатаясь ты бредешь по городу

              Упасть уснуть среди своих божков топорных

              Ты собирал их долго год за годом божков Гвинеи

                                                    или Океании

              Богов чужих надежд и чаяний

 

              Прощай Прощайте

              Солнцу перерезали горло

Сцены употребления алкоголя можно найти уже в древнеегипетском, древнеиндийском, античном искусстве.

Евтимид. «Пир». Фрагмент росписи амфоры. Конец VI — начало V вв. до н. э.

В европейском искусстве алкогольная тематика прочно утвердилась с XVII века. Вакхические сцены изображали Веласкес и Рубенс, Йорданс и Франс Хальс.

В эссе «Три картины о вине» (1911 г.) X. Ортега-и-Гассет приходит к выводу, что уже Веласкес «вымостил дорогу, по которой пришло наше время … административная эпоха, в которой мы, вместо того чтобы говорить о Дионисе, говорим об алкоголизме ».

В XIX-ХХ века алкогольная тема получает новое рождение в полотнах Эдгара Дега, Эрнста Людвига Кирхнера, Поля Сезанна, Пабло Пикассо; поэзии Шарля Бодлера, Гийома Апполинера, Сергея Есенина, Беранже; прозе Эмиля Золя, Льва Толстого, Оскара Уайльда, Михаила Булгакова, Венедикта Ерофеева.

Отношение к алкоголю весьма многопланово – от осуждения алкоголя и алкоголиков до прославления состояния опьянения.

Пьер Жан де Беранже восхваляет алкоголь как абсолютный императив свободы – «только выпивший не в меру правит миром» писал поэт.

Французский моралист Ален в эссе «Опьянение» (1924 г.) замечал: «В пьянице есть нечто глубокое, пьянство похоже на отказ от всего…».

Для Гийома Аполлинера в «Алкоголях» тема опьянения одна из метафор жизненных катаклизмов, что, однако не исключает потребление алкоголя («и ты пьешь, и тебя алкоголь опьяняет, что схож с твоей жизнью: ее ты, как спирт обжигающий, пьешь» («Зона»,1912 г.).

Современная западная культура прилагает серьезные (хоть и безуспешные) усилия для дискредитации алкоголизма, стремясь представить его яркие образцы в качестве досадного эпизода («Потерянный уик-энд» Б. Уайлдера,1945 г.).

Поль Сезанн. Пьяница.

Жан Беро Пьяницы.

Винсент Ван Гог. Пьяницы.

 «Так. Стакан зубровки. А потом – на Каляевской – другой стакан, только уже не зубровки, а кориандровой. Один мой знакомый говорил, что кориандровая действует на человека антигуманно, то есть, укрепляя все члены, расслабляет душу. Со мной, почему-то, случилось наоборот, то есть, душа в высшей степени окрепла, а члены ослабели, но я согласен, что и это антигуманно. Поэтому там же, на Каляевской, я добавил еще две кружки жигулевского пива и из горлышка альб-де-дессерт». Венедикт Ерофеев.

Перов. Последний кабак у заставы.

В России алкогольная тема является в литературе традиционной.

«Золотой век» русской поэзии характерен воспеванию «жизненных услад»: «теки, вино, струею пенной, в честь Вакха, муз и красоты!» — Пушкин («Торжество Вакха»,1818 г.), «весело, хоть на мгновенье, Бахусом наполнить грудь…» — А. Дельвиг («К мальчику», 1814-1819 гг.).

Русская литература начала ХХ века алкоголь либо воспевает («прекрасно в нас влюбленное вино» — Н. Гумилев), либо демонизируется («как падшая униженная дева, ищу забвенья в радостях вина» — А. Блок, «Песнь Ада»). Эта литературная традиция продолжена русскими писателями и поэтами вплоть до нашего времени (Иосиф Бродский, Василий Шукшин, Венедикт Ерофеев).

Так Венедикт Ерофеев в своей прозаической поэме «Москва-Петушки» создает своего рода «евангелие русского алкоголизма» показывая  картины  русской жизни через преломление насыщенного алкогольными парами сознания героя.

Не отставали от литераторов и русские художники, то прославляя алкоголь, то его проклиная.

 Маковский. Не пущу.

Н. А. Некрасов.

Вино.

 1

 Не водись-ка на свете вина,

 Тошен был бы мне свет.

 И пожалуй — силен сатана! -

 Натворил бы я бед.

 

 Без вины меня барин посек,

 Сам не знаю, что сталось со мной?

 Я не то чтоб большой человек,

 Да, вишь, дело — то было впервой.

 Как подумаю, весь задрожу,

 На душе все черней да черней.

 Как теперь на людей погляжу?

 Как приду к ненаглядной моей?

 И я долго лежал на печи,

 Все молчал, не отведывал щей;

 Нашептал мне нечистый в ночи

 Неразумных и буйных речей,

 И наутро я сумрачен встал;

 Помолиться хотел, да не мог,

 Ни словечка ни с кем не сказал

 И пошел, не крестясь, за порог.

 Вдруг: «Не хочешь ли, братик, вина?» -

 Мне вослед закричала сестра.

 Целый штоф осушил я до дна

 И в тот день не ходил со двора.

 

 2

 Не водись-ка на свете вина,

 Тошен был бы мне свет.

 И пожалуй — силен сатана!

 Натворил бы я бед.

 

 Зазнобила меня, молодца,

 Степанида, соседская дочь,

 Я посватал ее у отца -

 И старик, да и девка не прочь.

 Да, знать, старосте вплоть до земли

 Поклонился другой молодец,

 И с немилым ее повели

 Мимо окон моих под венец.

 Не из камня душа! Невтерпеж!

 Расходилась, что буря, она,

 Наточил я на старосту нож

 И для смелости выпил вина.

 Да попался Петруха, свой брат,

 В кабаке: назвался угостить;

 Даровому ленивый не рад -

 Я остался полштофа распить.

 А за первым — другой; в кураже

 От души невзначай отлегло,

 Позабыл я в тот день об ноже,

 А наутро раздумье пришло…

 

 3

 Не водись-ка на свете вина,

 Тошен был бы мне свет.

 И пожалуй — силен сатана! -

 Натворил бы я бед.

 

 Я с артелью взялся у купца

 Переделать все печи в дому,

 В месяц дело довел до конца

 И пришел за расчетом к нему.

 Обсчитал, воровская душа!

 Я корить, я судом угрожать;

 «Так не будет тебе ни гроша!» -

 И велел меня в шею прогнать.

 Я ходил к нему восемь недель.

 Да застать его дома не мог;

 Рассчитать было нечем артель,

 И меня, слышь, потянут в острог…

 Наточивши широкий топор,

 «Пропадай!»- сам себе я сказал;

 Побежал, притаился как вор,

 У знакомого дома — и ждал.

 Да прозяб, а напротив кабак,

 Рассудил: отчего не зайти?

 На последний хватил четвертак,

 Подрался — и проснулся в части…

Л. И. Саламатин. В трактире.

Ян Стен. Гуляки.

Тема алкоголя редко рассматривается в искусстве вообще. Чаще это делается с привязкой к конкретным видам алкогольных напитков. Особо следует выделить несколько сортов алкоголя, прославление или осуждение которых можно проследить как в мировой художественной культуре.

Наиболее древняя традиция относится к вину (латинское — vinum) — алкогольному напитку, получаемому полным или частичным спиртовым брожением виноградного или плодово-ягодного сока.

Омар Хайям.

Рубаи.

Рано утром я слышу призыв кабака:

«О безумец, проснись, ибо жизнь коротка!

Чашу черепа скоро наполнят землею.

Пьяной влагою чашу наполним пока!»

Культура виноградной лозы известна в Малой Азии и Египте с IV тысячелетия до нашей эры. В Древнем Египте темно-красные виноградные гроздья (египетское – эрпи, h’rpy) именовали «глазами Гора» — бога Солнца.

Гомер называл море «виноцветным».

В греческой мифологии вино преимущественно ассоциируется с Дионисом (Бахусом). В Дионисийских мистериях, вакханалиях, танцах менад обычай употребления вина сверх меры был культово закреплен, поскольку считалось, что в экстазе опьянения достигается единение с божеством.

В античном изобразительном искусстве широко распространенны изображения божества плодородия из свиты Диониса — Пана, сатиров  (как правило, изрядно на подпитии верхом на осле или еле стоящими на ногах).

В эллинистическом искусстве «винная» тема была широко распространена в буколических сюжетах.

 У древних евреев виноградник символизировал Ханаан (Землю обетованную), а виноградная лоза — народ Израиля, избранный Богом, который представляется виноградарем («Притча о виноградаре»). В Ветхом завете сочувственно изображается опьянение Ноя (Быт. 9: 20—27) и осуждается непочтительное отношение к нему его сына Хама. Вино также символизирует кровь Авеля, убитого своим братом Каином.

В христианстве вино — символ человеческой природы, которая способна, очищая землю, превратить ее в благородную кровь. Отсюда происходит множество сюжетов христианского искусства, связанных с символикой вина как крови Спасителя («Брак в Кане Галилейской»; «Тайная вечеря»). Крест и «Древо жизни» нередко изображаются в виде виноградной лозы. Сцена сбора винограда символизирует Страшный суд в «конце времен».

Леонардо да Винчи. Тайная вечеря.

Сальвадор Дали Тайная вечеря.

Иероним Босх. Брак в Кане Галилейской.

Ты влилась в мою жизнь, словно струйка Токая

В оскорбляемый водкой хрусталь.

И вздохнул я словами: «Так вот ты какая:

Вся такая, как надо!» В уста ль

Поцелую тебя иль в глаза поцелую,

Точно воздухом южным дышу.

И затем, что тебя повстречал я такую,

Как ты есть, я стихов не пишу.

Пишут лишь ожидая, страдая, мечтая,

Ошибаясь, моля и грозя.

Но писать после слов, вроде: «Вот ты какая:

Вся такая, как надо!»  — нельзя.

Игорь Северянин.

В мифологии народов Передней Азии сложилась широкая «винная» семантика: виноградная лоза — символ жизни и плодородия, плотской страсти. Дикая лоза — вероломство и ложь.

В учении буддизма одна из аллегорий заключается в том, что «сплетенная лоза алчности и желания должна быть подрезана под самый корень».

Альбрехт Дюрер. Адам и Ева.

В изображениях первых людей на земле — обнаженных Адаме и Еве, Адам прикрыт фиговым листом, а Ева — листьями винограда, символизирующими плодородие и плотскую страсть. Фиговое дерево на Востоке — древний фаллический символ, а виноградная лоза – «место покоя и тишины».

В мусульманских легендах рассказывается, что, когда Архангел Джебраил (Гавриил) выводил Адама и Еву из Райского сада (Эдема), он протянул им гроздь винограда как напоминание об утерянном для них навсегда Рае. По другой версии, его посох увлажнился от слез сострадания, зазеленел и дал побеги, и плоды его были «как слезы Ангела, круглые и сладкие». Но затем дьявол Иблис напустил на это чудесное растение порчу, и с тех пор виноградное вино, несмотря на свое ангельское происхождение, стало опасным напитком. В Раю «избранные, приближенные Аллаха, пьют вино, смешанное с водой».

Несмотря на запрет алкоголя в исламе тема вина и связанная с ней тема опьянения получили довольно широкое распространение в литературе. Вино упоминается в сказках «Тысяча и одна ночь». Широко известны «алкогольные» стихи Омара Хайяма.

Омар Хайям.

Рубаи о любви. 

Лучше пить и веселых красавиц ласкать,

 Чем в постах и молитвах спасенья искать.

 Если место в аду для влюбленных и пьяниц,

 То кого же прикажете в рай допускать?

Жан-Баптист Жермен. Чествование Вакха.

В Китай виноград был завезен в 126 году до нашей эры. Мотив вина и виноградной лозы с тех пор прочно вошел в китайское искусство. Виноградная лоза часто встречающийся элемент в обрамлениях картин и на обороте бронзовых зеркал.

Цюй Юань.

Призывание души.

Крылатый кубок будет полн

Густой наливкой цвета яшмы.

Потом отцедят, охладят

И разольют гостям по кубкам

Прохладно чистое вино.

Вернись, вернись в свое жилище!

Здесь будешь ты превознесен.

Еще в разгаре пированье,

А музыкантши стали в ряд,

Они забили в барабаны

И песню новую поют.

Поют: «Чрез реку переправа»,

А после: «С лотосом в руке».

Уже красотки опьянели.

Румяны лица от вины,

Веселый блеск в глазах лукавых,

А взгляды — словно зыбь волны,

В своих узорчатых одеждах

Они прелестнее всего!

Неизъяснимо кудри вьются

Вокруг изящной головы.

По восемь в ряд плясуньи стали.

Чтоб танец царства Чжэн плясать.

Они скользят, стройней бамбука,

Склонясь, касаются столов,

Переплетаются подолы…

(перевод Анны Ахматовой).

В европейском классическом искусстве виноградная лоза символизирует осень, одно из четырех времен года, а изображение сбора винограда — месяц сентябрь.

Никола Пуссен в картине «Исход» («Осень») из цикла «Времена года» изобразил двух человек, несущих на своих плечах шест, с которого свисает гигантская гроздь винограда. Эта аллегория через метафору — слова Христа: «Я есмь истинная виноградная Лоза» — восходит к эпизоду из Ветхого Завета (Чис. 13:17—29.) в котором посланцы Моисея в Землю обетованную, срезали там кисть винограда, но такую огромную, что еле донесли ее вдвоем на шесте, как знак того, что Ханаанская земля рядом. Иногда этот мотив трактуют и как прообраз Христа на кресте.

Н. Пуссен. Исход (Осень).

Два верных спутника — вино и слово.

  Без одного не мыслю я другого

А без обоих мир уныл и пуст

  Без них мертво существование наше.

Пусть шутка новая слегает с уст

  И старое вино бушует в чаше.

Играет в чашах винных сок веселый

  Не может избежать его следа.

Ни молодости подбородок голый,

  Ни старости седая борода.

Мы пьем вино, и чем виднее дно,

  Тем выше нам подняться суждено.

Над серостью равнин, небес касаясь,

  Стоят хребты, теряясь в облаках,

Над трезвостью унылой возвышаясь,

  Стоят певцы с бокалами в руках.

Вином и песней скучный мир украшен,

  Но если мы поймем, что это тлен,

И замолчим, и отодвинем чаши,

  Что ты, аллах, нам сможешь дать взамен?

Мирза Шафи Вазех.

 В средневековом европейском искусстве встречается изображение Христа, стоящего на коленях перед давильным прессом. Такая композиция получила название «Мистическое виноточило». Верхняя часть пресса — столб с винтовой нарезкой (латинское — stipes) — трансформируется при этом в крест, а в «подточилье» сливается не сок винограда, а кровь Христа, которую собирает в бочки сам Спаситель. Таким образом утверждается «реальное присутствие Господа в таинстве Евхаристии» — одна из важнейших католических доктрин.

Гроздь винограда с тем же символическим смыслом может присутствовать и в изображениях Девы Марии.

Изображениями виноградных листьев покрыты капители романских и готических соборов. Это характерный мотив каменных рельефов, деревянной резьбы, чеканки по металлу, росписи витражей европейского Средневековья и эпохи Возрождения.

Тот же мотив встречается на римских саркофагах и в росписях катакомб периода раннехристианского искусства.

В аллегориях эпохи Барокко можно найти композиции, представляющие виноградную лозу, обвитую вокруг вертикального шеста, с латинской надписью: «exspectatio» или «exspectabo», означающей «напряженное ожидание, предвидение, опасение». Эти композиции трактуется как эмблема Искупления, ожидание Спасителя, Мессии.

Жан-Юг Тараваль. Вакх и Ариадна.

Игорь Северянин.     

 Увертюра.

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

 Удивительно вкусно, искристо и остро!

 Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!

 Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!

 

 Стрекот аэропланов! Беги автомобилей!

 Ветропросвист экспрессов! Крылолёт буеров!

 Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!

 Ананасы в шампанском — это пульс вечеров!

 

 В группе девушек нервных, в остром обществе дамском

 Я трагедию жизни претворю в грезофарс…

 Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

 Из Москвы — в Нагасаки! Из Нью-Йорка — на Марс!

Эдуар Мане. Бар в «Фоли-Бержер».

Особое место в литературе занимает сорт игристого вина — шампанское. Дело в том, что начиная XVIII века, оно становится атрибутом любовных свиданий наедине (тет-а-тет).

В 1774 году граф Альгаротти в «Иль конгрессо ди ситера» («Сбор за кифарой») описывает: «обеды, где чередовались пенистое шампанское, острые слова и литературные чтения». В мемуарах Казановы мы находим рассказ о данном им ужине с шампанским на двадцать четыре персоны («все устрицы закончились только к тому моменту, когда была опорожнена двадцатая бутылка шампанского»). Рестив де ла Бретон в «Картине жизни» писал: «Ужин прошёл весело, пили шампанское ».

В XIX веке шампанское заполняет романы и поэтические произведения, как во Франции, так и по всей Европе. Эмиль Золя в «Нана» описывает типичный пикник на бегах в Лоншоне: «Это была выставка холодного мяса, нагромождение корзин с провиантом и шампанским; пробки вылетали с лёгкими хлопками, разносимыми ветром по окрестностям». Байрон вложил в уста Дона Жуана фразу: «Что касается меня, я люблю посидеть у камина и всё, что этому сопутствует – салат из омаров, шампанское и приятную беседу».

Лев Толстой вспоминал, как будучи ребёнком, он однажды попробовал шампанское: «Я почувствовал приятное тепло, разливающееся по всему телу, приливы доброты и непреодолимое желание смеяться по малейшему поводу».

«Единственное вино, которое я пью – это хорошее шампанское брют » утверждал Хемингуэй.

Шампанское фигурирует во множестве музыкальных произведений — в «Травиате» Верди, опереттах Оффенбаха, Легара и Штрауса. В «Летучей мыши» Иоганна Штрауса-сына, одна из сцен заканчивается хором: «Да здравствует шампанское! Именно оно – настоящий король!»

В кинематографе шампанское стало едва ли не визуальным синонимом свадьбы, любви или ночной жизни.

В фильме «Розовая пантера» Блейка Эдвардса герой так характеризовал этот напиток: «Шампанское — это не алкоголь, это духовное вино, которое в высшей степени способствует установлению дружеских отношений».

В шпионских киносериях (особенно с Джеймсом Бондом и Арсеном Люпеном) шампанское льется рекой, иногда составляя коктейль с цианистым калием и другими ядами.

 В советском кинематографе шампанское — обязательный атрибут свадебных сцен и «легкой жизни».

В изобразительном искусстве шампанское особенно часто фигурирует в работах французских живописцев — «Бар в Фолли-Бержер» Эдуарда Мане, «В частном кабинете» Тулуз-Лотрека, в работах Капиелло, Шере, Муша. Домье, Гюстава Доре, Виллета, и в знаменитом комиксе Эрже «Тэнтэн».

И восходит в свой номер на борт по трапу

постоялец, несущий в кармане граппу,

совершенный никто, человек в плаще,

потерявший память, отчизну, сына,

по горбу его плачет в лесах осина,

если кто-то плачет о нем вообще…

И. Бродский.

 Водка наиболее часто является атрибутом русского искусства, хотя некоторые местные сорта водки довольно фигурируют и в европейской литературе и искусстве. Так, например граппа постоянно фигурирует в итальянской поэзии и прозе.

Отметилась водка и в американской литературе (Джек Лондон, Хемингуэй, Набоков, Апдейк).

Александр Чурсин. Угощайтесь! Сало с чесноком.

В России в литературный оборот слово «водка» ввёл Александр Сергеевич Пушкин. Герои «Капитанской дочки» пьют «анисовую водку», а в «Евгении Онегине» (в частично сохранившейся 10-й главе) упоминается «русская» водка (анисовая настойка).

Водка значимый атрибут русской драматургии, в которой она присутствует, начиная с «Бориса Годунова» А. С. Пушкина. Однако наиболее часто в русской классической драматургии ее потребляют персонажи А. Н. Островского, М. Горького и А. П. Чехова.

В советской драматургии водку также пьют довольно часто – например, в пьесах М. А. Булгакова («Белая гвардия»), В. М. Шукшина («Энергичные люди»), А. В. Вампилова («Провинциальные анекдоты»).

И голосили третьи петухи,

И были так нужны стихи и водка,

Стихи и водка, водка и стихи…

И были так нужны стихи и водка,

Стихи и водка, водка и стихи…

Леонид Филатов.

Алексей Сильченко. Водка, сало, хлеб.

В российском кинематографе водка как атрибут встречается уже в фильмах студии А. А. Ханжонкова.

Она фигурирует в фильмах Г. Козинцева и Л. Трауберга «Братишка» и «Юность Максима».

В фильме по повести М. Шолохов. «Судьба человека» зрителям запомнился эпизод, когда пленный русский солдат бросает нацистам — «Я после первого стакана не закусываю».

Водка фигурирует в фильмах: «Иван Васильевич меняет профессию», «Дни Турбиных», «Ирония судьбы, или С лёгким паром!», «Хорошо сидим!», «Особенности национальной охоты», «Особенности национальной рыбалки», «Мы из будущего» и многих-многих других.

Борис Чичибабин.

Ода русской водке.

Поля неведомых планет

души славянской не пленят,

но кто почел, что водка яд,

таким у нас пощады нет.

На самом деле ж водка — дар

для всех трудящихся людей,

и был веселый чародей,

кто это дело отгадал.

 

Когда б не нес ее ко рту,

то я б давно зачах и слег.

О, где мне взять достойный слог,

дабы воспеть сию бурду?

Хрустален, терпок и терпим

ее процеженный настой.

У синя моря Лев Толстой

ее по молодости пил.

 

Под Емельяном конь икал,

шарахаясь от вольных толп.

Кто в русской водке знает толк,

тот не пригубит коньяка.

Сие народное питье

развязывает языки,

и наши думы высоки,

когда мы тяпаем ее.

 

Нас бражный дух не укачал,

нам эта влага по зубам,

предоставляя финь-шампань

начальникам и стукачам.

Им не узнать вовек того

невосполнимого тепла,

когда над скудостью стола

воспрянет светлое питво.

 

Любое горе отлегло,

обидам русским грош цена,

когда заплещется она

сквозь запотевшее стекло.

А кто с вралями заодно,

смотри, чтоб в глотку не влили:

при ней отпетые врали

проговорятся все равно.

 

Вот тем она и хороша,

что с ней не всяк дружить горазд.

Сам Разин дул ее не раз,

полки боярские круша.

С Есениным в иные дни

история была такая ж —

и, коль на нас ты намекнешь,

мы тоже Разину сродни.

 

И тот бессовестный кащей,

кто на нее повысил цену,

но баять нам на эту тему

не подобает вообще.

Мы все когда-нибудь подохнем,

быть может, трезвость и мудра,—

а Бог наш — Пушкин пил с утра

и пить советовал потомкам.

Кейт Харинг. Absolut Vodka.

Водка — элемент игры «Казаки» (студия GSC Game World — S.T.A.L.K.E.R.) где она выступает в качестве средства выведения радиации из организма главного персонажа.

Joe Machine, Sailor and Rum.

Ром — непременный атрибут литературы и кинофильмов, описывающих жизнь английских моряков и пиратов, поскольку ассоциируется с британским королевским флотом и пиратством.

Эта традиционная связь прослеживается в романах «Остров сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона, «Одиссея капитана Блада» Рафаэля Сабатини, «Пятнадцатилетний капитан» и «Дети капитана Гранта» Жюля Верна.

К слову каждый из этих романов был экранизирован. Ром также активно потребляют, например, в таких фильмах как «Пираты» (режиссер Роман Полански) и «Пираты Карибского моря».

Виктора Олива. Пьющий абсент.

Рауль Поншон.

Абсент.

Абсент, я преклоняюсь перед тобой!

Когда я пью тебя, мне кажется,

Я вдыхаю душу молодого леса

Прекрасной зеленой весной.

Твой аромат волнует меня,

И в твоем опаловом цвете

Я вижу небеса былого,

Как будто сквозь открытую дверь.

Какая разница, о прибежище проклятых!

Что ты — тщетный рай,

Если ты помогаешь моей нужде;

И если, прежде чем я войду в эту дверь,

Ты примиряешь меня с жизнью,

Приучая меня к смерти.

Альберт Меньян. Пьющий абсент.

Не столь популярный в массах абсент в искусстве занимает особое место.

Французские художники конца XIX — начала XX века часто рисовали картины на тему потребления этого напитка: «Любительница абсента» (Пабло Пикассо), «Бокал абсента» (Пабло Пикассо), «В кафе «Абсент» (Эдгар Дега), «Пьющий абсент» (Альберт Меньян), «Пьющий абсент» (Виктора Олива), «Любитель абсента» (Эдуард Мане).

Во французской символистской поэзии абсент вообще культовый напиток. Он, так или иначе, фигурирует в поэзии Шарля Бодлера, Поля Верлена, Артюра Рембо, Стефана Малларме, Лотреамона. Поль Верлен в «Исповеди» (1895 г.) называл его «зелёной ведьмой» и требовал наложить запрет на этот «источник безумия и преступлений, идиотизма и позора».

В 1913 году Чарльз Фоли поставил в Париже пьесу под названием «Абсент».

В США абсент окружает ореол порочности. В 1930 году американский писатель Кулсон Кернахан написал короткий рассказ «Two Absinthe-Minded Beggars». Его сюжет таков: двое нищих решили заняться писательской деятельностью и, поскольку им «придётся изобразить человека, пристрастившегося к абсенту», они решили опробовать этот напиток на себе. Представления о «порочности» абсента в уме американского обывателя передают строки: «Таинственность, с которой более густая жидкость извивалась, сворачивалась в кольца и спирали вокруг более жидкой, вызвала в моем уме образ питона, обвивающегося вокруг своей жертвы».

В книге «Муза, томимая жаждой», подробно исследующей американский литературный алкоголизм, автор, Том Дардис, пишет, что в ряду алкогольных напитков абсент считается пределом, «дальше некуда».

Один из самых ярых почитателей абсента Алистер Кроули посвятил ему немало своих произведений. В его эссе «Зеленая богиня» мы находим такие строки: «Мы же не проклинаем море, где бывают кораблекрушения, и не запрещаем лесорубам использовать топоры только из сочувствия к Карлу I или Людовику XVI. С абсентом связаны не только особые пороки и опасности, но и милости и добродетели, которых не даст никакой другой напиток … абсент помогает отделить ту часть себя, которая «существует» и воспринимает, от другой части, которая действует и страдает во внешнем мире». А это то, что он и называет творчеством.

Энн Райс книге «Интервью с вампиром» также упоминает абсент — испив кровь, «заражённую» абсентом, вампир Лестат чувствует острое отравление, грозящее его жизни.

В книгах Ремарка абсент фигурирует постоянно, например в романе «Три товарища» он упоминается четыре раза.

Известным почитателем абсента был и Эрнест Хемингуэй.

Эдгар Дега. В кафе «Абсент».

В кино абсент впервые появляется во французской короткометражной ленте «La Bonne Absinthe» (1899 г.). А в 1913 году в США вышел полнометражный немой фильм «Абсент».

В современном кино абсент чаще всего встречается как символ вычурности, эстетства или декадентских мотивов, а также в фильмах ужасов как элемент близкий готической субкультуре.

Эдуард Мане. Любитель абсента.

Пабло Пикассо. Женщина, пьющая абсент.

Коньяк в графине — цвета янтаря,

что, в общем, для Литвы симптоматично.

Коньяк вас превращает в бунтаря.

Что не практично. Да, но романтично.

Он сильно обрубает якоря

всему, что неподвижно и статично.

 

Конец сезона. Столики вверх дном.

Ликуют белки, шишками насытясь.

Храпит в буфете русский агроном,

как свыкшийся с распутицею витязь.

Фонтан журчит, и где-то за окном

милуются Юрате и Каститис.

 

Пустые пляжи чайками живут.

На солнце сохнут пестрые кабины.

За дюнами транзисторы ревут

и кашляют курляндские камины.

Каштаны в лужах сморщенных плывут

почти как гальванические мины.

 

К чему вся метрополия глуха,

то в дюжине провинций переняли.

Поет апостол рачьего стиха

в своем невразумительном журнале.

И слепок первородного греха

свой образ тиражирует в канале.

 

Страна, эпоха — плюнь и разотри!

На волнах пляшет пограничный катер.

Когда часы показывают «три»,

слышны, хоть заплыви за дебаркадер,

колокола костела. А внутри

на муки Сына смотрит Богоматерь.

 

И если жить той жизнью, где пути

действительно расходятся, где фланги,

бесстыдно обнажаясь до кости,

заводят разговор о бумеранге,

то в мире места лучше не найти

осенней, всеми брошенной Паланги.

 

Ни русских, ни евреев. Через весь

огромный пляж двухлетний археолог,

ушедший в свою собственную спесь,

бредет, зажав фаянсовый осколок.

И если сердце разорвется здесь,

то по-литовски писанный некролог

 

не превзойдет наклейки с коробка,

где брякают оставшиеся спички.

И солнце, наподобье колобка,

зайдет, на удивление синичке

на миг за кучевые облака

для траура, а может, по привычке.

 

Лишь море будет рокотать, скорбя

безлично — как бывает у артистов.

Паланга будет, кашляя, сопя,

прислушиваться к ветру, что неистов,

и молча пропускать через себя

республиканских велосипедистов.

Иосиф Бродский.

Как это ни странно, коньяк не пользуется столь большой популярностью в искусстве.

В живописи он встречается довольно редко в основном в картинах отражающих светскую жизнь конца XIX – начала XX века.

В театре коньяк встречается в качестве атрибутов все той же светской жизни в основном во французской оперетте.

В кинематографе его опять-таки используют в основном в этих же целях.

Правда в советском кино он использовался зачастую для того чтобы подчеркнуть «гнилой» образ жизни буржуа («Новый Вавилон» Г. Козинцева и Л. Трауберга) или «разложения» белой эмиграции («Корона Российской империи, или Снова неуловимые» Э. Кеосаяна).

А вот в западном кинематографе коньяк почему-то стал атрибутом работников КГБ. Забавно, что эта загадочная традиция перекочевала из голливудского масскульта в масскульт российский.

В литературе коньяк потребляется как-бы без акцента и опять-таки в основном как атрибут светской жизни (Бернард Шоу — «Пигмалион», Андре Жид – «Роббер», Теодор Драйзер — «Трилогия желания»).

Правда в русской литературе есть отдельная традиция изображения коньяка «Шустов» как символа пошлости и мещанства – особенно невзлюбили этот напиток А. П. Чехов, И. А. Бунин, А. И. Куприн, Л. Н. Андреев, В. Маяковский.

Эрнст Филипп Захари. Алкоголь.

Роберт Бернс.

Шотландский виски.

Плещите в рог мятежный сок

Неистовой сикеры

Тому, кто знал судьбы оскал,

Чьи дни и ночи серы.

Пусть жадно льёт он вина в рот,

Забыв свои печали,

Чтоб смех врагов и гнёт долгов

Похоронить в бокале.

 

Пускай плоды лозы священной,

Что дарит Бахус дерзновенный,

Глупцы с бравадою надменной

Поют доныне -

Я воспеваю дух ячменный

В своём кувшине.

 

Ты мне написан на роду,

И даришь, с музою в ладу,

Ты звучность моему труду

И глубину,

Пока под стол не упаду

И не засну.

 

Пшеницу петь заведено

И чечевицу, и пшено,

Горох, фасоль и толокно

Для нужд съестных,

Но Джон Ячменное Зерно -

Король меж них!

 

Для всех шотландцев, без прикрас,

Среди похлёбок и колбас

Ты кухни подлинный алмаз

И естество,

Но все же кровь твоя для нас

Важней всего.

 

Нам пища — празднество для брюха,

Но жизнь течёт темно и глухо,

Покуда в глотке нашей сухо,

А выпьешь — и

Несется колымага духа

Без колеи.

 

С тобой разгладятся морщины,

И разогнутся наши спины,

И нет уж повода для сплина

Среди невзгод,

Кривится даже у кручины

Ухмылкой рот.

 

Ты в серебре приходишь в клуб

Утехой для спесивых губ,

Но в смраде нищенских халуп

Ты тоже свой,

Где приправляешь тощий суп

И хлеб сухой.

 

Ты правишь ярмаркой любой

И развесёлою гульбой,

И встречи праведных с тобой

Мудрей, зане

Речей сакральных разнобой

Бодрей вдвойне.

 

Ты нам награда за труды

В конце томительной страды,

А в Новый год даруешь ты

Огня глоток,

Где ты, и толика воды,

И сахарок!

 

Стоит у кузницы отряд

Селян, принесших свой снаряд.

Они вкусят твоих услад

В тягучий зной,

Пока Вулкан вздымает млат

Над головой.

 

Напряжена его спина,

Кувалда вверх вознесена,

И тяжко рушится она

На сталь с высот,

И наковальня, как струна,

Дрожит, поёт.

 

А коли мать родит мальца,

Соседки выпьют у крыльца

И тараторят без конца,

На всех греша;

А повитухе — ни словца

И ни гроша.

 

Когда соседи тяжбу в суд,

Пылая злобою, несут,

Я им скажу: «Напрасный труд

И денег трата.

Избавит виски вас от смут

Без адвоката.»

 

Увы! Порой среди селян

Найдется редкостный болван,

Бездумно хлещущий дурман

Питья чужого,

Опустошая свой карман

До дна — и снова!

 

О, этот бренди, жгучий срам,

Несущий гибель дуракам,

Что поднесут к своим губам

Сей яд хмельной!

Он наши деньги шлёт врагам

Страны родной.

 

Поверьте, милые друзья,

Нам от подобного питья

Нет ни здоровья, ни житья -

Один расход!

И тем питьём не стану я

Поганить рот.

 

Кто дар ячменного зерна

Не пьёт с друзьями допоздна,

Свой рок почувствует сполна,

Дойдя до точки:

Ему подагра суждена

И камни в почки!

 

О, виски благородный дух!

Я без тебя и нем, и глух,

И понапрасну режет слух

Моя строка!

Но ты пришёл — и, словно пух,

Она легка!

 

Увы, потерян Феринтош!

Нам эта новость — острый нож,

Гудит для смердов и вельмож

Зловещей тризной!

И всю страну бросает в дрожь

Указ акцизный.

 

Теперь, куда ни посмотри,

Повсюду эти упыри,

А ну-ка, дьявол — раз, два, три!

Акцизных малых

На радость пьяницам свари

В своих подвалах!

 

Прошу я житника кусок

Да виски доброго глоток,

Штаны на зад, чтоб жить я мог,

Стихи клепая,

А остальное — твой оброк,

Судьба слепая.

Д. В.. Козловский. Натюрморт с виски. Опьянение.

Виски напиток интернациональный — его не только пьют, но и производят по всему миру: в Шотландии, Ирландии, США, Канаде, Японии, Австрии… Существовал даже советский сорт виски.

По словам Томаса Роберта Дюара «Зрелый виски подобен человеческому разуму: он не терпит заточения».

Американский виски появился благодаря переселенцам из Шотландии и Ирландии. Его называют бурбон и производят главным образом из кукурузы. Пожалуй, самый известный сорт американского виски — Jack Daniel’s.

Бурбон воспевал Уолт Уитмен. Его пьют герои Эдгара Аллана По, Майн Рида, Брета Гарта, О. Генри, Марка Твена, Уильяма Фолкнера, Эрнеста Хемингуэя, Джека Керуака.

«Стаканчик виски или стопроцентного бурбона каждый день для очищения крови» писал Джек Керуак в «Ангелах одиночества».

Этот напиток непременный атрибут «крутого детектива». Герои Дэшила Хэммета, Раймонда Чандлера, Росса Макдональда, Честера Хеймса, Джеймса Кейна употребляют его в поистине гигантских количествах.

Поскольку виски тематически связанно с темой бутлегерства то в большинстве литературных произведений и кинофильмах посвященных мафиозным кланам, действовавшим в США во времена сухого закона, все действие вращается вокруг его производства, контрабанды и торговли. Впрочем, в американской литературе мафия вообще традиционно связывается с этим напитком («Крестный отец» Марио Пьюзо).

В вестерне салун непременное место действие и здесь уж виски льется рекой (романы Луиса Ламура, Генри Уилсон Аллена, Карла Мая, Зейна Грея).

Естественно, что в киновестернах герои также не отказывают себе в этом удовольствии («Бутч Кэссиди и Санденс Кид», «Дикая банда», «Дилижанс», «Однажды на Диком Западе», «Ровно в полдень, «Хороший, Плохой, Злой»).

Естественно также, что виски часто фигурирует в американском детективе и триллере. Вообще образ копа-алкоголика пьющего виски в лошадиных дозах стал для американского кинематографа едва ли не архетипическим.

Особой группой американских фильмов характерных неумеренным потреблением виски стали рождественские фильмы. В фильме «Эта замечательная жизнь» главный герой пьет в момент отчаянья, поэтому не удивительно, что выбранным напитком является бурбон – «King» от компании Brown Forman. В фильме «Плохой Санта» пьют американский виски «Old Grand Dad». В сериале «Mad Men» опытная секретарша, поучая неопытную, советует держать немного виски в своём столе, ведь вовремя подать боссу стаканчик так же важно, как оголить лодыжки.

Н. Эрскин. A Nip Against the Cold.

Ирландский виски (irish whiskey) имеет богатую литературную традицию в литературе Великобритании и Ирландии.

Сама история рождения этого напитка обросла множеством мифов и легенд. Одна из них гласит, что еще в V веке Святой Патрик, покровитель «Зеленого острова», благословил добрых ирландцев на производство «воды жизни».

Среди наиболее известных потребителей ирландского виски герои Диккенса и Конан Дойла.

В Шотландии виски делают из ячменя и называют — Скоч.

Ему посвящали свои стихи Роберт Бернс и Джеймс Хогг. Кристофер Норт вкладывает в уста Хогга слова: «Если бы кто-нибудь точно вычислил, сколько именно надо выпивать каждый день, и придерживался этого количества, я всерьез полагаю, что он мог бы жить вечно, вовсе не умирая, а доктора и кладбища вышли бы из моды».

Шотландский виски пьют герои Вальтера Скотта (который и сам был большим почитателем этого напитка), Роберта Льюиса Стивенсона, Тобайаса Смоллетта. По словам Смоллетта («Хамфр Клинкер») женщины горцев выпивали свою долю виски, и «с большим успехом пользовали в общеукрепляющих целях младенцев, хворавших сливной оспой».

Шотландский драматург Нил Миллер Ганн написал пьесу «Скоч».

Герои английского кинематографа предпочитают этот «напиток джентльменов» всем другим.

Впрочем, по мнению Эмира Кустурицы «поддельный Red Label лучше настоящего» («Время цыган»,1988 г.).

Анри-Огюст Барбье.

Джин.

Бог несчастных, мрачный дух у стойки,

Родич можжевелевой настойки,

Ядовитый северный наш Вакх!

Вот в невразумительных словах

В честь твою составлена кантата.

Эту песню жалобно когда-то

Черт луженой глоткой подпевал,

Затевая адский карнавал.

Это память о веселых гимнах,

Что во славу ураганов зимних

Пел нормандец, пенной брагой пьян,

Слушая, как воет океан.

Этот вой еще грубей, пожалуй,

Чем когда кентавров рать бежала

И раскатом страшных голосов

Оглашала глубину лесов.

 

Площадной божок! Тебе людское

Прозябанье в бедах и в покое.

Все тебе — все скверы, все мосты,

Все задворки черной нищеты,

Вся земля в плаще туманной ночи.

И когда, воспламеняя очи,

Веселишься ты, людей губя,

Сам спаситель не святей тебя.

Каждый душу на прилавок кинет,

Мигом детство розовое сгинет,

Осквернят седины старики,

Мигом бросят вахту моряки,

Женщина зимой во тьме кромешной

Все продаст, вплоть до рубашки грешной.

Джина, джина! Наливай полней,

Чтобы волны золотых огней

Дивное несли самозабвенье,

Сладострастный трепет на мгновенье.

Это двери в рай, а не питье,

Горемык бездомных забытье!

К черту шерри-бренди и малагу,

Все, что старой Англии на благо

Бродит в погребах материка!

Дорогая влага нам горька,

И в сравненье с джином та водица

Согревать расслабленных годится,

Взбадривать, рассеивать недуг,

Разжигать тщедушный, вялый дух.

Для других — веселье пьяных ночек,

Хороводы вкруг тяжелых бочек.

Буйный хохот, пляску там найдешь,

Жар любви, живую молодежь!

Нет! От джина мы уж не пылаем,

Женской ласки больше не желаем.

Это пойло мы в себя вольем,

Чтобы отыскать забвенье в нем.

 

Здравствуй, джин! В грязи ночной таверны

Встань, безумье, как хозяин скверный,

Расставляй нам кружки, идиот!

Смерть накатит, — часу не пройдет.

Смерть не дремлет. У нее обычай:

Костяной ладонью с силой бычьей

Сеять плюхи, не жалеть пинков

Беднякам английских кабаков.

Тиф или чума на всех кладбищах

Не уложит в землю столько нищих,

Лихорадка по размывам рек

Стольких не наделает калек.

Кожа пожелтеет, как булыжник,

Потускнеет пламя глаз недвижных,

Ошалеет мозг, трезвон в ушах,

— Только тяжелее станет шаг.

И как пулей скошенная кляча,

Пьяный рухнет, ноги раскоряча,

Стукнется о камень головой

И уже не встанет с мостовой.

Так, не расставаясь с тяжким бредом,

Будет он и погребенью предан.

Впавших в этот роковой недуг

Мнет телега или бьет битюг.

Тот, в дупло пихнувши все наследство,

Вешает на черный сук скелет свой.

Глядь, — шагнул на шаткий мост иной,

Прыгнул спьяну в омут ледяной.

Всюду джин глушит, калечит, валит.

Всюду смерть на жертву зубы скалит…

Мать — и та, квартала не пройдя,

Выпустит из глупых рук дитя.

На глазах у женщин забубённых

Разбивает голову ребенок.

 

А. Тулуз-Лотрек. Пересохшая глотка, или Любительница выпить.

Один из самых распространенных алкогольных напитков — пиво. Существуют около тысячи сортов этого напитка.

Древнейшим поэтическим произведением воспевающим пиво, считаются строки поэта, жившего в Уре в XXI веке до нашей эры:

«Пусть станет око бочки нашим оком.

Пусть станет сердце бочки нашим сердцем».

Роберт Бернс.

Джон Ячменное Зерно.

Трех королей разгневал он,

И было решено,

Что навсегда погибнет Джон

Ячменное Зерно.

 

Велели выкопать сохой

Могилу короли,

Чтоб славный Джон боец лихой,

Не вышел из земли.

 

Травой покрылся горный склон,

В ручьях воды полно,

А из земли выходит

Джон Ячменное Зерно.

 

Все так же буен и упрям,

С пригорка в летний зной

Грозит он копьями врагам,

Качая головой.

 

Но осень трезвая идет.

И, тяжко нагружен,

Поник под бременем забот,

Согнулся старый Джон.

 

Настало время помирать -

Зима недалека.

И тут-то недруги опять

Взялись за старика.

 

Его свалил горбаты нож

Одним ударом с ног,

И, как бродягу на правеж,

Везут его на ток.

 

Дубасить Джона принялись

Злодеи по утру.

Потом, подбрасывая ввысь,

Кружили по ветру.

 

Он был в колодец погружен,

На сумрачное дно.

Но и в воде не тонет Джон

Ячменное Зерно.

 

Не пощадив его костей,

Швырнули их в костер,

А сердце мельник меж камней

Безжалостно растер.

 

Бушует кровь его в котле,

Под обручем бурлит,

Вскипает в кружках на столе

И души веселит.

 

Недаром был покойный Джон

При жизни молодец,-

Отвагу подымает он

Со дна людских сердец.

 

Он гонит вон из головы

Докучный рой забот.

За кружкой сердце у вдовы

От радости поет…

 

Так пусть же до конца времен

Не высыхает дно

В бочонке, где клокочет Джон

Ячменное Зерно!

 

М. Врубель. За кружкой пива.

В русском фольклоре тема пива широко отраженна в былинах, где его активно потребляют и князья, и богатыри, и простые смерды. В былине «Микула Селянинович» мы читаем:

«Ай же Вольга Святославович!

А я ржи напашу, да во скирды складу,

Во скирды складу, домой выволочу,

Домой выволочу, да дома вымолочу,

Драни надеру, да пива наварю,

Пива наварю, да и мужиков напою…

А вот фрагмент из новгородской былины «Василий Буслаев»:

Послышал Васенька Буслаевич

У мужиков новгородских

Канун варен, пива ячныя.

Пошел Василий со дружиною,

Пришел во братчину к Никольщину».

В русских народных песнях также можно найти немало строк посвященных этому напитку. Вот например песня (как ни странно она относится к группе так называемых «девичьих песен»):

«Ладо мое, ладо, пиво варили!

Мы с этого пива в круг соберемся,

Ладо мое, ладо, все в круг соберемся!

Мы с этого пива все разойдемся,

Ладо мое, ладо, все разойдемся!

Мы с этого пива все присядем,

Ладо мое, ладо, все присядем!

Мы с этого пива спать ляжем,

Ладо мое, ладо, спать ляжем!

Мы с этого пива опять встанем,

Ладо мое, ладо, опять встанем!

Мы с этого пива все в ладоши ударим,

Ладо мое, ладо, в ладоши ударим!

Мы с этого пива все перепьемся,

Ладо мое, ладо, все перепьемся.

Теперь с этого пива все передеремся,

Ладо мое, ладо, все передеремся!»

Н. Пиросманишвили. Холодный Пиво.

 Естественно, что в Германии, Голландии и Бельгии, где пиво является культовым напитком, оно встречается в произведениях множества писателей и поэтов. Пьет пиво Тиль Уленшпигель, пьют пиво герои Гете, Гейне, Шиллера, Метерлинка, Фейхтвангера и Брехта.

В. Маяковский, А. Родченко. Трехгорное пиво выгонит вон ханжу и самогон.

В Англии художники и поэты также не обошли пиво своим вниманием. Например, английский художник и график Уильям Хогардт.

Байрон, в поэме «Венецианская повесть» пишет:

«Люблю я уголь, но недорогой.

Люблю налоги, только небольшие.

Люблю бифштекс, и все равно какой -

За кружкой пива я в своей стихии».

Широко известны стихи посвященные пиву принадлежащие перу шотландского поэта Роберта Бернса.

Изысканные французы уделили пиву больше внимания, чем коньку. Эдуард Мане в картине «Бар в Фоли-Бернер» увековечил пиво компании «Басс». Пиво встречается в работах Пикассо.

Мане. За кружкой пива.

Чешское пиво пьют герои романа Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка».

Йозеф Лада. Корчма у Сейков.

Сатирики вообще неравнодушны к этому напитку – его упоминают Рабле и Свифт, Диккенс и Беранже, Зощенко и Аверченко.

В кинематографе пиво также весьма частый гость, настолько частый, что не имеет смысла перечислять фильмы, где оно фигурирует. Правда есть режиссеры, имеющие особое пристрастие к этому напитку. Например, Леонид Гайдай, у которого пиво присутствует практически во всех фильмах (хотя бы в одном эпизоде), а фраза из песни «Губит людей не пиво» (авторы А. Зацепин и Л. Дербенёв) прозвучавшей в фильме «Не может быть!» стала народной пословицей.

При перепечатке данной статьи или ее цитировании ссылка на первоисточник обязательна: Копирайт © 2012 Вячеслав Карп — Зеркало сцены

 

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.