АВРААМ В ИСКУССТВЕ

Авраам (иврит — אַבְרָהָם‎, древнегреческий — Ἀβραάμ, латинский — Abraham, арабский — ابراهيم‎‎,) — библейский персонаж, родоначальник еврейского народа, первый из трех патриархов.

А. А. Иванов.  Авраам просит у Бога знамения (Призвание Авраама).

А. А. Иванов.
Авраам просит у Бога знамения (Призвание Авраама).

Авраам — первый из трёх библейских патриархов эпохи после Потопа. Потомок Евера (Эвера), правнука Сима (Шема) — первого сына Ноя. Повествование о жизни и деятельности Авраама содержится в книге Бытие (11:26–25:10).

Вкратце история Авраама, изложенная в Библии такова.

Авраам (первоначально носивший имя Аврам (אַבְרָם) родился в шумерском городе Уре («Ур Касдим» — «Ур-халдейский»), одном из древнейших городов Месопотамии. Здесь он женился на своей единокровной сестре Саре (Сарай) которой впоследствии Бог дал имя Сарра (Сара) (Быт.20:12).

 Отец Авраама Фарра покинул Ур и, взяв с собой своих детей — Аврама и Нахора, жену Аврама Сару и внука Лота. Семья направилась в Ханаан. По дороге Фарра умер.

Семидесятипятилетний Авраам по велению  Бога покинул дома отца, поскольку Бог пообещал, что произведёт от Авраама великий народ. За ним последовали его жена Сара и племянник Лот. Они направились в землю хананеев, которую Бог пообещал отдать потомкам Авраама.

Однако поскольку в Ханаане был голод, Авраам с семейством направился в Египет. Здесь он велел Саре назваться его сестрой, опасаясь, его убить могут убить из-за её красоты. В Египте ее действительно сочли весьма красивой, и фараон взял её себе в жёны. Нельзя сказать, что Авраам сильно обиделся за это на фараона, поскольку благодаря этому обстоятельству Аврааму «было хорошо: он имел крупный и мелкий скот, ослов, рабов и рабынь, лошаков и верблюдов». Впрочем, Бог оказался принципиальнее и поразил фараона и его дом из-за Сары. Фараон тоже был парень не промах и переложил всю ответственность за двоемужество Сары на  Авраама, после чего отпустил его с Сарой и Лотом, «и фараоновы люди проводили их» (Быт.11-12).

Авраам с Сарой и Лотом вернулся в Ханаан, где Лот отделился от компании и откочевал к городу Содом.

В Ханаане Бог опять явился Аврааму и подтвердил свое обещание отдать весь Ханаан его потомству и сделать это потомство бесчисленным, «как песок земной».

Поселившись в дубраве аморрея Мамре в Хевроне, Авраам разгромил объединенное войско четырех царей и освободил из их плена Лота. Возвратившись из похода, он получил благословение Малки-Цедека — царя Шалема.

Бог, по всей видимости, считая, что у Авраама сильный склероз, является к нему еще раз и напоминает о своем обещании дать Аврааму многочисленное потомство, которому будет отдана земля «от реки Египетской до великой реки, реки Евфрата» (Быт. 15:18). Причем на этот раз обещание было скреплено заключением союза (завета) между Богом и Авраамом. Действия Бога весьма напоминают обещания политиков в предвыборный период – все блага ожидают вас в отдаленном будущем, а пока надо потерпеть. Так и Господь, пообещав Аврааму светлое будущее, тут же сообщил ему, что его потомки будут рабами «в земле не своей» на протяжении четырехсот лет.

Авраам был, по всей видимости, весьма наивным «избирателем» поверившим Богу на слово, поскольку потомства не имел ввиду бесплодности Сары. Сара, которая, как и всякая женщина была настроена более практически, хоть Богу и поверила, но на всякий случай отдала мужу свою рабыню — египтянку Агарь.

Забеременевшая от Авраама Агарь стала презирать свою госпожу, и Сара в полном соответствии с женской логикой обвинила в этом мужа. Авраам, которому изрядно надоели семейные скандалы, недолго думая дал своей жене право делать со служанкой всё, что ей будет угодно. Нетрудно себе представить, что вытворяла по отношению к сопернице взревновавшая Сара, если та сбежала от ее притеснений в пустыню.

Бог, который похоже тоже немного сомневался в собственных силах, отправляет на переговоры с Агарью ангела. Ангел, встретив сбежавшую даму возле источника, велел ей вернуться, а также сообщил, что Бог услышал её страдания, что она родит сына и назовёт его Исмаилом. Когда Агарь родила Измаила, Аврааму было восемьдесят шесть лет (Быт.16).

Чтобы избежать очередных скандалов со стороны Сары Бог явился Аврааму и сообщил ему, что обещания, которые Он дал, касаются не Исмаила, а ребенка, которого родит Сара — Исаака и его потомков. А кроме того Бог повелел, чтобы отныне Авраам именовался Аврахамом, а Сарай — Сарой, и чтобы «весь мужской пол в доме Авраама был обрезан».

Георге Татареску. Агарь в пустыне. 1870 г.

Георге Татареску. Агарь в пустыне. 1870 г.

Наконец Господь сдержал хоть одно свое обещание — Сара зачала и родила сына, несмотря на то, что была уже весьма немолода. Столетний Авраам нарёк сына Исааком и обрезал в восьмой день от его рождения. Успехи Господа в области оплодотворения лиц преклонного возраста как говориться были на лицо.

Но дети есть дети и они, как известно, сорятся. Негодный мальчишка  Исмаил вздумал насмехаться над Исааком. Сара опять показала свой скверный характер и потребовала от Авраама выгнать Агарь с сыном. Отец семейства попытался сопротивляться, но Бог, видно опасаясь новых семейных драм, подтвердил слова Сары. Авраам дал Агари хлеб и мех воды и «великодушно» отпустил её вместе с Исмаилом.

Однако на этом злоключения Авраама не закончились — Бог решил испытать послушание Авраама и велел ему принести в жертву Исаака. Не очень понятно каким местом думал Авраам, если поверил Господу что и после этого светлое будущее состоится. Благочестивый папочка устроил на вершине горы жертвенник и уже занёс руку с ножом, чтобы заколоть сына, как к нему с неба «воззвал» ангел, через которого Бог сообщил Аврааму, что теперь знает о его страхе перед Богом, и повторил все свои обещания.

 В возрасте ста двадцати семи лет в Кириаф-Арбе (Кирьят-Арбе), возле Хеврона скончалась Сара. Авраам за четыреста шекелей серебра приобрел в собственность у хетта Ефрона (Эфрона) пещеру Махпела («двойная пещера») около Хеврона. Здесь он и похоронил Сару. (Быт.23).

Решив, что пора немного пожить и для себя, Авраам женит Исаака на Ребекке (Ривке) — дочери племянника своего племянника Вафуила (Бетуэля) из Северной Месопотамии. Исаак, женившись, утешился «в печали по своей матери» (Быт.24). Сам же Авраам женился на Хеттуре (Ктуре), родившей ему ещё несколько детей: Зимрана, Иокшана, Медана, Мадиана, Ишбака и Шуаха. Все они, как и старший сын Авраама — Измаил — сделались родоначальниками разных арабских племён, чем и объясняется значение имени Авраама, как «отца множества племён» (Быт.17:5). Помня об обещании Бога, Авраам отдал все, что у него было Исааку, а остальным сыновьям дал подарки и отослал на восток.

Авраам скончался в возрасте ста семидесяти пяти лет и был погребён Исааком и Измаилом рядом со своей женой Сарой в пещере Махпела в Хевроне (Быт.25).

М. В. Нестеров. Троица Ветхозаветная.  Мозаика иконостаса храма Воскресения Христова.

М. В. Нестеров. Троица Ветхозаветная.
Мозаика иконостаса храма Воскресения Христова.

Сказание об Аврааме открывает цикл библейского эпоса о патриархах. Имя Авраама является в Библии первым из трех собственных имен (наряду с именами Исаака и Иакова), по отношению к которым слово Бог выступает как определяемое.

Мозаика собора Монреале.  Авраам поклоняется Трём Ангелам под Мамврийским дубом. XII в.

Мозаика собора Монреале.
Авраам поклоняется Трём Ангелам под Мамврийским дубом. XII в.

В иудаизме образ Авраама занимает одно из центральных мест. Он выступает не только как родоначальник еврейского народа, но и как провозвестник монотеизма, который принёс людям веру в единого невидимого Бога — владыки мира, творца земли и неба.

В еврейской традиции описание жизни Авраама и его испытаний рассматривается как поучительный пример, символически отображающий историю еврейского народа в будущем.

В Торе ярко выражена беспримерная верность и преданность Авраама Богу. Кульминацией этой преданности является жертвоприношение Исаака. Еврейская традиция рассматривает жертвоприношение Исаака как символ готовности к самым тяжёлым жертвам во имя преданности Богу.

Талмуд предписывает чтение рассказа о жертвоприношении Исаака в синагоге на второй день Рош ха-Шана и объясняет обычай трубить в шофар в Рош ха-Шана как напоминание о том, что вместо Исаака в жертву был принесён баран.

В Торе подчёркивается исключительная связь между Богом и Авраамом. Эта связь приобрела впоследствии форму союза (завета), заключённого между Богом и Авраамом который включает три основных элемента:

- избранность потомков Авраама по линии его сына Исаака;

- обещание дать землю Ханаанскую в собственность этим избранным потомкам Авраама;

- повеление следовать заветам Бога, которые включают как культовые заповеди, так и этические нормы поведения.

В еврейских преданиях (мидрашах) Аврааму приписывается заслуга открытия идеи монотеизма и её развития. Ещё трёхлетним ребенком, увидев закат солнца и исчезновение луны и звезд, он осознает, что «Господин есть над ними — Ему-то я буду служить и возносить моления свои». Согласно мидрашу, Авраам разбивает идолов своего отца Фарры (Тераха).

Еврейские источники приписывают авторству Авраама апокрифическую книгу «Сефер Йецира» (ספר היצירה‎ — «Книга творения»), которая является наиболее древним источником Каббалы.

Авраам и три ангела «Коттоновский Генезис».  V-VI вв.

Авраам и три ангела «Коттоновский Генезис».
V-VI вв.

 Образ Авраама нашел свое отражение и в античной традиции. Так согласно Николаю Дамасскому, Авраам был царём Дамаска, явившимся из земли халдеев. Затем он переселился в Ханаан.

По преданиям, которые мы находим в античных источниках, Авраам занимался естественными науками, знал астрономию и химию, а также обладал познаниями в других науках, которые он получил на своей родине от халдеев. Впоследствии Авраам распространял эти знания среди финикиян и даже египтян.

Некоторые античные источники считают Авраама изобретателем буквенного шрифта и календарных вычислений.

Марк Шагал.  Авраам и Сара. Литография.  1956 г.

Марк Шагал.
Авраам и Сара. Литография.
1956 г.

В Новом Завете Авраам (наряду с Моисеем) наиболее часто упоминаемый ветхозаветный праведник. К нему возводится родословная Иисуса: «Родословие Иисуса Христа, Сына Давидова, Сына Авраамова»  (Мф.1:1).

Именно в рождении Иисуса христианская традиция видит исполнение завета  - в семени его благословятся все народы земли (Быт.22:18).

В Евангелии от Иоанна, а затем в христианской богословской традиции упоминания Авраама используются для обоснования божественности Иисуса Христа.

Авраама упоминает Иоанн Креститель в своей проповеди покаяния: «Сотворите же достойные плоды покаяния и не думайте говорить в себе: отец у нас Авраам, ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму» (Лк.3:8). Иоанн этими словами напоминает своим соотечественникам, что один лишь факт принадлежности к потомкам Авраама не спасёт их от Божьего гнева, если они не принесут покаяние. О том, что «не все дети Авраама, которые от семени его»  (Рим.9:7), пишет и апостол Павел.

В христианской традиции образ патриарха Авраама служит прототипом наивысшего благочестия и праведности. По мнению Иоанна Златоуста, Авраам был хранителем и учителем веры и нравственности своего народа среди окружающих его язычников. Августин Блаженный писал, что обещание Бога Аврааму об умножении потомства и его благословении (Быт.12:1-3) относится ко всему человечеству, на которое должно снизойти благословение Божие.

Питер Ластман.  Авраам на пути в Ханаанскую землю. 1614 г.

Питер Ластман.
Авраам на пути в Ханаанскую землю. 1614 г.

В раннехристианской доктрине жертвоприношение Исаака рассматривается как предсказание мученичества Христа. По мнению Иринея Лионского (II в.), Григория Богослова (IV в.) и ряда других богословов Иисус сам указал на эту историю как на прообраз своей предстоящей голгофской жертвы: «Авраам, отец ваш, рад был увидеть день Мой; и увидел и возрадовался»  (Ин.8:56).

Иоанн Златоуст, комментируя жертвоприношение Исаака, восхищается мужеством Авраама и смирением его сына: «Но кому здесь более удивляться и изумляться? Мужественному ли духу праотца, или покорности сына? Он не убежал, не огорчился поступком отца своего, но повиновался и покорился его намерению и как агнец безмолвно возлежал на жертвеннике, ожидая удара от руки отца. Когда все было уже приготовлено и не оставалось ничего более, то благий Господь, желая показать, что Он дал ему такое повеление не для действительного заклания сына, а для обнаружения всей добродетели праведника, являет наконец и собственное человеколюбие, увенчивая праведника за самое произволение, то есть самую решимость праотца принимая за действительно принесённую жертву» (Иоанн Златоуст. Беседы на книгу Бытия).

Изображение Авраама из Киевской Псалтири. 1397 г.

Изображение Авраама из Киевской Псалтири. 1397 г.

В православии Авраам также весьма почитаем. Имя Авраама в молитвах выступает как составная часть обращения к Богу: «Господи вседержителю, Боже отец наших, Авраамов, и Исааков, и Иаковль, и семене их праведного».

Имя Авраама и связанные с ним ветхозаветные образы часто встречаются в православной гимнографии. Наиболее распространено в песнопениях упоминание лона Авраамова, которое встречается уже в древней литургии апостола Иакова: «Помяни, Господи… православных… Сам упокой их… в Царстве Твоем, в наслаждении райском, в недрах Авраама, Исаака и Иакова».

Православная церковь использует ветхозаветные тексты, повествующие о жизни Авраама в качестве паремий: рассказ о явлении Аврааму Бога в образе трёх путников под Мамврийским дубом читается за богослужением в день памяти священника Захарии и его жены Елизаветы, рассказ о жертвоприношении Исаака читается на вечерни пятницы пятой недели Великого поста и Великой субботы.

Явление Бога Аврааму в образе трёх путников (Быт.18) рассматривается Православной церковью как символ троичного Божества, что и отразилось на иконах Троицы. Этот иконописный сюжет получил название «Гостеприимство Авраама» (традиционно на иконе изображается сам Авраам, закалывающий тельца, иногда может присутствовать изображение его жены, слушающей речь ангелов).

Жертвоприношение Исаака.  Икона, конец XVIII века.

Жертвоприношение Исаака.
Икона, конец XVIII века.

В древнеславянской литературе предания об Аврааме нашли своё отражение в двух переводных апокрифах, основанных на греческих переводах еврейских сказаний. «Откровение Авраама» и «Смерть Авраама» («Завещание Авраама»). В русском переводе данные апокрифы известны с XIV века (Сильвестровский сборник), а также были включены в состав Палеи.

Авраам. Иикона середины XVII века..

Авраам. Иикона середины XVII века..

В Коране Авраам выступает под именем Ибрахим. В его честь названа  сура 14 Корана.

Ибрахим один из величайших пророков (расуль) Аллаха: «Есть ли кто-нибудь прекраснее своей верою того добродеющего, кто полностью предался Аллаху и последовал за верой Ибрахима-ханифа? А ведь Аллах сделал Ибрахима [Своим] другом» (Коран, 4:125).

Рассказ Корана об Ибрахиме в целом повторяет повествование Торы, однако история жертвоприношения Исаака излагается лишь в немногих стихах (37, 100—106). Причем имя сына приносимого в жертву в этом эпизоде в Коране по имени не названо, однако в мусульманской традиции Исмаил (Измаил), а не Исаак был «дабиих Алла» — жертвой, выбранной Аллахом.

Мусульмане считают Ибрахима строителем Каабы, который по окончании строительства научил Исмаила обрядам хаджа и сделал его хранителем Каабы (Коран II).

Умер Ибрахим в Иерусалиме в возрасте ста семидесяти пяти лет. Мусульмане построили над пещерой Махпела, в которой похоронен Авраам, мечеть и оберегают её, как одну из величайших святынь.

Согласно Корану сын Авраама (Ибрахима) – Исмаил, был родоначальником арабского народа.

Фреска с изображением Ибрахима, которого останавливает ангел, не давая ему принести в жертву своего сына. Музей Хафт Танан (Семь могил) в Ширазе.

Фреска с изображением Ибрахима, которого останавливает ангел, не давая ему принести в жертву своего сына. Музей Хафт Танан (Семь могил) в Ширазе.

Коротко рассмотрим, насколько библейские легенды об Аврааме находят подтверждение в данных истории и археологии.

Большинство современных историков пришло к выводу, что не только предания о патриархах, но и их запись в дошедшей до нас литературной форме относятся к весьма древнему периоду, хотя, по всей вероятности, они были зафиксированы лишь в период царей. Топонимы, упомянутые в легендах о патриархах, служат для подтверждения даты оформления Торы в письменном виде – V- VIII века до н.э.

Личные имена Аврам и Авраам впервые встречаются в датируемых III-II тысячелетиями до н. э. месопотамских клинописных табличках, египетских текстах, а также в текстах, найденных в сирийской Эбле. Этимология имени Аврам точно неизвестна. Возможно, оно означает «отец вознесён», «отец великолепен», и является формой раннесемитского собственного имени Ав(и)рам.

Довольно убедительной выглядит гипотеза М. И. Зильбермана, согласно которой «Авраам» это не имя собственное, а родовое имя племени покинувшего Ур и идентифицируемого как предки евреев.

Германский библеист Мартин Нот утверждал, что рассказы о патриархах, Исход и блуждания по Синаю изначально не были единой сагой. Он предположил, что они были отдельными традициями отдельных племен, которые были соединены в единое повествование в целях политического объединения разрозненных израильских племен.

Американский ученый Олбрайт утверждал, что определенные уникальные детали в рассказе книги Бытие об Аврааме — такие как личные имена, необычные традиции брака и законы продажи земель, могут иметь ключевое значение для проверки их исторической основы, поскольку имеют ряд сходных параметров с записями, относящимися к Месопотамии  второго тысячелетия до н.э., откуда согласно Торе пришел Авраам. Связь с Верхней Месопотамией нашла, в частности, отражение в именах отца, деда и прадеда Авраама (Фарра (Терах), Нахор, Серух), являющихся названиями городов и местностей в районе Харана, куда семья Фарры перешла из Ура.

По мнению ряда других исследователей, библейский рассказ о переселении семьи Авраама в Ханаан отражает происходившую в XIX—XVIII веках до н. э. интенсивную миграцию западно-семитских племён из Месопотамии в сиро-палестинский регион.

Было также высказано предположение, что семья Фарры могла покинуть Ур около 1740 года до н. э., в период подавления восстания против вавилонского правителя Самсу-илуны, в котором участвовал и Ур. В 1739 году до н. э. город был разрушен войсками Самсу-илуны, вырезавшими значительную часть населения, и надолго обезлюдел.

Предпринимался ряд попыток более точной датировки событий описанных в Торе и связанных с легендами о Аврааме. Так, дэ Во считал, что повествование о патриархах относятся  среднему бронзовому веку (2000 – 1550 гг. до н.э.), Спейсер и Гордон — поместить их на фоне архивов XV века до н.э., обнаруженных в Нузи на севере Ирака, а Биньямин Мацар — в раннем железном веке.

Карл Брюллов.  Явление Аврааму трех ангелов у дуба Мамврийского. 1 821 г.

Карл Брюллов.
Явление Аврааму трех ангелов у дуба Мамврийского.
1821 г.

Этические проблемы, заложенные в библейском тексте об Аврааме, привлекали внимание многих философов. Так история жертвоприношения Исаака, как пример столкновения моральных норм и божественного повеления, рассматривалась Иммануилом Кантом, Сёреном Кьеркегором, Жан-Поль Сартром.

Фрагмент северных врат иконостаса,  XVII век, Нижний Новгород.  Лоно Авраамово: (Авраам, Исаак и Иаков).

Фрагмент северных врат иконостаса,
XVII век, Нижний Новгород.
Лоно Авраамово: (Авраам, Исаак и Иаков).

Самыми ранними известными памятниками изобразительного искусства посвященными Аврааму, являются фрагменты росписи одной из двух синагог в Дура-Европос (III в. н. э.) и часть мозаики синагоги Бет-Альфа (VI в. н. э.).

Синагога Дура Европос.

Синагога Дура Европос.

В европейском изобразительном искусстве образ Авраама долгое время оставался в тени, поскольку ветхозаветная история воспринималась в христианском мире как пролог к событиям, изложенным в Новом Завете, а Авраам почитался, прежде всего, как предок Христа. Поэтому произведения, посвященные Аврааму, не занимали центральное место в христианских храмах. В Западной Европе в этот период сцены из жизни Авраама можно встретить лишь в скульптурном убранстве готических соборов, на фресках и мозаиках, на боковых створках алтарей, таких как мозаики в церкви Санта Мария Маджоре в Риме (V в.), мозаики в церкви Сан Витале в Равенне (VI в.), скульптурные композиции собора в Шартре (XII-XIV вв.), фрески Джотто в Верхней церкви Сан Франческо в Ассизи (конец XIII в.), Восточные врата флорентийского Баптистерия скульптора Лоренцо Гиберти (первая половина XIV в.).

Гостеприимство Авраама. Рим, Фреска в катакомбах на виа Латина.  Конец IV в.

Гостеприимство Авраама.
Рим, Фреска в катакомбах на виа Латина.
Конец IV в.

Праотец Авраам встречает Св. Троицу.  Фреска собора Св. Софии в Охриде,  1050-е гг.

Праотец Авраам встречает Св. Троицу.
Фреска собора Св. Софии в Охриде,
1050-е гг.

Жертва Авеля, Мельхиседека и Авраама.  Мозаика базилики Сан-Аполлинаре ин Классе,  Равенна. VI в.

Жертва Авеля, Мельхиседека и Авраама.
Мозаика базилики Сан-Аполлинаре ин Классе,
Равенна. VI в.

Лоно Авраамово.  Фрагмент иконы Страшного Суда.  Синай, монастырь св. Екатерины, XII в.

Лоно Авраамово.
Фрагмент иконы Страшного Суда.
Синай, монастырь св. Екатерины, XII в.

Лоренцо Гиберти.  Жертвоприношение Авраама.  Восточные ворота. Баптистерий, Флоренция.  1425-52 гг

Лоренцо Гиберти.
Жертвоприношение Авраама.
Восточные ворота. Баптистерий, Флоренция.
1425-52 гг

Начиная с XV века, сюжеты на темы Авраама встречаются чаще. Так в период между 1464 и 1467 годами Боутс Дирк создает в церкви святого Петра в Левене свою знаменитую картину «Встреча Авраама и Мелхиседека».

Боутс Дирк.  Встреча Авраама и Мелхиседека.   1415 г.

Боутс Дирк.
Встреча Авраама и Мелхиседека.
1415 г.

Брауншвейгский монограммист.  Жертвоприношение Авраама.  Вторая четверть XVI века.

Брауншвейгский монограммист.
Жертвоприношение Авраама.
Вторая четверть XVI века.

В русских церквях начиная с XV века, изображения Авраама традиционно помещались в верхнем, так называемом праотеческом ряду иконостаса.

Лоно Авраамово.  (Праотцы Авраам, Исаак и Иаков в раю).  Фреска южного склона свода южного нефа Успенского собора во Владимире.  1408 г.

Лоно Авраамово.
(Праотцы Авраам, Исаак и Иаков в раю).
Фреска южного склона свода южного нефа Успенского собора во Владимире.
1408 г.

Перелом наступил, когда Лукас Кранах Старший пишет картину на тему жертвоприношения Исаака.

В XVII веке появляется ряд произведений, темой которых стала скорбь отца — Авраама, по велению Бога приносящего в жертву своего сына Исаака. На картине голландского художника Яна Ливенса Авраам и Исаак стоят на коленях, исступленно обнимая друг друга. Оба смотрят на небо, словно вопрошая, за что им послано такое испытание. Картина Караваджо «Жертвоприношение Авраама» (1594-1596 гг.) построена на контрасте света и тени, мирного пейзажа и порывистого движения. Три сплетающиеся руки и три потрясенных лица — ангела, Авраама и Исаака — образуют как бы светящийся треугольник на спокойном нейтральном фоне.

Микеланджело да Караваджо.  Жертвоприношение Авраама.   1594-1596 гг.

Микеланджело да Караваджо.
Жертвоприношение Авраама.
1594-1596 гг.

Кристофано Аллори.  Жертвоприношение Авраама.  Ок. 1601.

Кристофано Аллори.
Жертвоприношение Авраама.
Ок. 1601.

Следует также отметить весьма эффектную картину флорентинца Андреа дель Сарто «Жертвоприношение Авраама (1527 г.) и картину Доменикино Цампьери «Жертвоприношение Авраама» (1615 г.).

Андреа дель Сарто.  Жертвоприношение Авраама.   1527 г.

Андреа дель Сарто.
Жертвоприношение Авраама.
1527 г.

Питер Ластман. Прощание Агари.  1612 г.

Питер Ластман.
Прощание Агари.
1612 г.

Ян Викторс.  Изгнание Агари.  1635 г.

Ян Викторс.
Изгнание Агари.
1635 г.

Лорен де Лагир.  Жертвоприношение Авраама.  1650 г.

Лорен де Лагир.
Жертвоприношение Авраама.
1650 г.

Джованни Франческо Гверчино.  Авраам изгоняет Агарь и Измаила.  1657 г.

Джованни Франческо Гверчино.
Авраам изгоняет Агарь и Измаила.
1657 г.

Широко известны картины Питера Ластмана — «Жертвоприношение Авраама» (1616 г.) и «Авраам на Пути в Ханаан» (1614 г), Питера Пауля Рубенса – «Встреча Авраама и Мелхиседека» (около 1625 г.), Рембрандта «Жертвоприношение Авраама» (1635 г.) и «Авраам и три ангела» (1630-1640 гг.), Гербранда ван ден Экхоута — «Авраам и три ангела» (1656 г.), Риччи Себастьяно «Авраам и три ангела»  (около 1694 г.).

Питер Пауль Рубенс.  Встреча Авраама и Мелхиседека.   Около 1625 г.

Питер Пауль Рубенс.
Встреча Авраама и Мелхиседека.
Около 1625 г.

Гербрандт Янс ван ден Экхаут.  Авраам и три ангела.   1656г.

Гербрандт Янс ван ден Экхаут.
Авраам и три ангела.
1656г.

Риччи Себастьяно. Авраам и три ангела. Около 1694 г.

Риччи Себастьяно.
Авраам и три ангела.
Около 1694 г.

Рембрандт. Жертвоприношение Авраама.

Рембрандт. Жертвоприношение Авраама.

Питер Пауль Рубенс.  Уход Агари из дома Авраама.

Питер Пауль Рубенс.
Уход Агари из дома Авраама.

В XIX веке интерес к теме Авраама в европейской живописи идет на спад. К наиболее известным произведениям этого периода, посвященным данной теме относятся иллюстрации к Библии Гюстава Дорэ «Явление Господа Аврааму у шатра» и «Три ангела посещают Авраама» (1852 г), картины Анри Плюшара — «Авраам, приносящий в жертву Исаака» (1850-е гг.) и Жана-Ипполита Фландрена «Жертвоприношение Авраама» (1860 г.).

Гюстав Дорэ. Она пошла, и заблудилась в пустыне Вирсавии.

Гюстав Дорэ.
Она пошла, и заблудилась в пустыне Вирсавии.

Гюстав Доре.  Три ангела посещают Авраама.  1852 г.

Гюстав Доре.
Три ангела посещают Авраама.
1852 г.

Э. Плюшар.  Авраам, приносящий в жертву Исаака.  Роспись юго-западной части аттика Исаакиевского собора.  Середина XIX века

Э. Плюшар.
Авраам, приносящий в жертву Исаака.
Роспись юго-западной части аттика Исаакиевского собора.
Середина XIX века

В то же время в русской живописи в связи со становлением академизма появляется большое количество произведений на темы Библии и в том числе посвященных Аврааму: Антон Лосенко «Жертвоприношение Авраама» («Авраам приносит в жертву сына своего Исаака», 1765 г.), Григорий Угрюмов «Изгнанная Агарь с малолетним сыном Измаилом в пустыне» (1785 г.), Карл Брюллов «Явление Аврааму трех ангелов  у дуба Мамврийского» (1821 г.), Евграф Рейтерн «Авраам приносит Исаака в жертву» (1849 г.), А. А. Иванов «Три странника, возвещающих Аврааму рождение Исаака» (1850-е гг.) и «Авраам просит у Бога знамения» (Призвание Авраама), К. Н. Кудрявцев «Авраам изгоняет из дома Агарь с сыном ее Измаилом» (1878 г.).

А. А. Иванов.  Три странника, возвещающих Аврааму рождение Исаака.

А. А. Иванов.
Три странника, возвещающих Аврааму рождение Исаака.

А. А. Иванов.  Три странника, возвещающих Аврааму рождение Исаака.

А. А. Иванов.
Три странника, возвещающих Аврааму рождение Исаака.

К. Н. Кудрявцев.  Авраам изгоняет из дома Агарь с сыном ее Измаилом.  1878 г.

К. Н. Кудрявцев.
Авраам изгоняет из дома Агарь с сыном ее Измаилом.
1878 г.

А. П. Лосенко.  Жертвоприношение Авраама  (Авраам приносит в жертву сына своего Исаака). 1765 г.

А. П. Лосенко.
Жертвоприношение Авраама
(Авраам приносит в жертву сына своего Исаака).
1765 г.

Е. Р. Рейтерн.  Авраам приносит Исаака в жертву.  1849 г.

Е. Р. Рейтерн.
Авраам приносит Исаака в жертву.
1849 г.

В ХХ веке интерес к теме Авраама и вовсе сходит на нет. Редким исключением являются работы Марка Шагала «Авраам плачет о Саре» (1931 г.), «Авраам и Сара» (1956 г.) и «Сара  и Ангелы» (1960 г.).

Марк Шагал.  Авраам и три ангела.  1954–1967 гг.

Марк Шагал.
Авраам и три ангела.
1954–1967 гг.

Марк Шагал.  Авраам плачет о Саре. 1931 г.

Марк Шагал.
Авраам плачет о Саре.
1931 г.

Аврааму также посвящен ряд музыкальных произведений, наиболее известные из которых: Игорь Стравинский — духовная баллада для голоса с оркестром «Авраам и Исаак» (священная баллада на иврите, из Ветхого Завета); Йозеф Мысливечек — оратория «Авраам и Исаак»; Бенджамин Бриттен — баллада «Авраам и Исаак».

В литературе образ Авраама нашел отражение в произведениях  Ласло Бито — «Авраам и Исаак» и Исифа Бродского «Исаак и Авраам».

В театральном искусстве традиция отражения образа Авраама также весьма не значительна и в основном сводится к средневековой европейской мистерии (такого рода мистериальные тексты мы находим в средневековом сборнике мистерий «Chester Mystery Plays» XIV века).

Кадр из фильма «Авраам: Хранитель веры»

Кадр из фильма «Авраам: Хранитель веры».

В 1994 году вышел на экраны телевизионный фильм о жизни Авраама «Авраам: Хранитель веры» (США-Италия-Великобритания) в котором главную роль сыграл актер Ричард Харрис.

 

При перепечатке данной статьи или ее цитировании ссылка на первоисточник обязательна: Копирайт © 2013 Вячеслав Карп — Зеркало сцены.

 

Иосиф Бродский

Исаак и Авраам (1963)

М. Б.

 

М. В. Нестеров. Троица Ветхозаветная.

М. В. Нестеров.
Троица Ветхозаветная.

     «Идем, Исак. Чего ты встал? Идем».

     «Сейчас иду». — Ответ средь веток мокрых

     ныряет под ночным густым дождем,

     как быстрый плот — туда, где гаснет окрик.

 

     По-русски Исаак теряет звук.

     Ни тень его, ни дух (стрела в излете)

     не ропщут против буквы вместо двух

     в пустых устах (в его последней плоти).

     Другой здесь нет — пойди ищи-свищи.

     И этой также — капли, крошки, малость.

     Исак вообще огарок той свечи,

     что всеми Исааком прежде звалась.

     И звук вернуть возможно — лишь крича:

     «Исак! Исак!» — и это справа, слева:

     «Исак! Исак!» — и в тот же миг свеча

     колеблет ствол, и пламя рвется к небу.

 

     Совсем иное дело — Авраам.

     Холмы, кусты, врагов, друзей составить

     в одну толпу, кладбища, ветки, храм -

     и всех потом к нему воззвать заставить -

     ответа им не будет. Будто слух

     от мозга заслонился стенкой красной

     с тех пор, как он утратил гласный звук

     и странно изменился шум согласной.

     От сих потерь он, вместо града стрел,

     в ответ им шлет молчанье горла, мозга.

     Здесь не свеча — здесь целый куст сгорел.

     Пук хвороста. К чему здесь ведра воска?

 

     «Идем же, Исаак». — «Сейчас иду».

     «Идем быстрей». — Но медлит тот с ответом.

     «Чего ты там застрял?» — «Постой». — «Я жду».

     (Свеча горит во мраке полным светом).

     «Идем. Не отставай». — «Сейчас, бегу».

     С востока туч ползет немое войско.

     «Чего ты встал?» — «Глаза полны песку».

     «Не отставай». — «Нет-нет». — «Иди, не бойся».

 

     В пустыне Исаак и Авраам

     четвертый день пешком к пустому месту

     идут одни по всем пустым холмам,

     что зыблются сродни (под ними) тесту.

     Но то песок. Один густо песок.

     И в нем трава (коснись — обрежешь палец),

     чей корень — если б был — давно иссох.

     Она бредет с песком, трава-скиталец.

     Ее ростки имеют бледный цвет.

     И то сказать — откуда брать ей соки?

     В ней, как в песке, ни капли влаги нет.

     На вкус она — сродни лесной осоке.

     Кругом песок. Холмы песка. Поля.

     Холмы песка. Нельзя их счесть, измерить.

     Верней — моря. Внизу, на дне, земля.

     Но в это трудно верить, трудно верить.

     Холмы песка. Барханы — имя им.

     Пустынный свод небес кружит над ними.

     Шагает Авраам. Вослед за ним

     ступает Исаак в простор пустыни.

     Садится солнце, в спину бьет отца.

     Кружит песок. Прибавил ветер скорость.

     Холмы, холмы. И нету им конца.

     «Сынок, дрова с тобою?» — «Вот он, хворост».

     Волна пришла и вновь уходит вспять.

     Как долгий разговор, смолкает сразу,

     от берега отняв песчинку, пядь

     остатком мысли — нет, остатком фразы.

     Но нет здесь брега, только мелкий след

     двух путников рождает сходство с кромкой

     песка прибрежной, — только сбоку нет

     прибрежной пенной ленты — нет, хоть скромной.

     Нет, здесь валы темны, светлы, черны.

     Здесь море справа, слева, сзади, всюду.

     И путники сии — челны, челны,

     вода глотает след, вздымает судно.

     «А трут, отец, с тобою?» — «Вот он, трут».

     Не видно против света, смутно эдак…

     Обоих их склоняя, спины трут

     сквозь ткань одежд вязанки темных темных веток.

     Но Авраам несет еще и мех

     с густым вином, а Исаак в дорогу,

     колодцы встретив, воду брал из всех.

     На что они сейчас похожи сбоку?

     С востока туча застит свод небес.

     Выдергивает ветер пики, иглы.

     Зубчатый фронт, как будто черный лес,

     над Исааком, все стволы притихли.

     Просветы гаснут. Будто в них сошлись

     лесные звери — спины свет закрыли.

     Сейчас они — по вертикали — вниз

     помчат к пескам, раскинут птицы крылья.

     И лес растет. Вершины вверх ползут…

     И путники плывут, как лодки в море.

     Барханы их внизу во тьму несут.

     Разжечь костер им здесь придется вскоре.

 

     Еще я помню: есть одна гора.

     Там есть тропа, цветущих вишен арка

     висит над ней, и пар плывет с утра:

     там озеро в ее подножьи, largo

     волна шуршит и слышен шум травы.

     Тропа пуста, там нет следов часами.

     На ней всегда лежит лишь тень листвы,

     а осенью — ложатся листья сами.

     Крадется пар, вдали блестит мысок,

     беленый ствол грызут лесные мыши,

     и ветви, что всегда глядят в песок,

     склоняются к нему все ближе, ниже.

     Как будто жаждут знать, что стало тут,

     в песке тропы с тенями их родными,

     глядят в упор, и как-то вниз растут,

     сливаясь на тропе навечно с ними.

     Пчела жужжит, блестит озерный круг,

     плывет луна меж тонких веток ночи,

     тень листьев двух, как цифра 8, вдруг

     в безумный счет свергает быстро рощу.

 

     Внезапно Авраам увидел куст.

     Густые ветви стлались низко-низко.

     Хоть горизонт, как прежде, был здесь пуст,

     но это означало: цель их близко.

     «Здесь недалеко», — куст шепнул ему

     почти в лицо, но Авраам, однако,

     не подал вида и шагнул во тьму.

     И точно — Исаак не видел знака.

     Он, голову подняв, смотрел туда,

     где обнажались корни чащи мрачной,

     разросшейся над ним — и там звезда

     средь них (корней) зажгла свой свет прозрачный.

     Еще одна. Минуя их, вдали

     комки «земли» за «корнем» плыли слепо.

     И наконец они над ним прошли.

     Виденье леса прочь исчезло с неба.

     И только вот теперь он в двух шагах

     заметил куст (к отцу почуяв зависть).

     Он бросил хворост, стал и сжал в руках

     бесцветную листву, в песок уставясь.

 

     По сути дела, куст похож на все.

     На тень шатра, на грозный взрыв, на ризу,

     на дельты рек, на луч, на колесо -

     но только ось его придется книзу.

     С ладонью сходен, сходен с плотью всей.

     При беглом взгляде ленты вен мелькают.

     С народом сходен — весь его рассей,

     но он со свистом вновь свой ряд смыкает.

     С ладонью сходен, сходен с сотней рук.

     (Со всею плотью — нет в нем только речи,

     но тот же рост, но тот же мир вокруг).

     Весною в нем повсюду свечи, свечи.

     «Идем скорей». — «Постой». — «Идем». — «Сейчас».

     «Идем, не стой», — (под шапку, как под крышу).

     «Давай скорей», — (упрятать каждый глаз).

     «Идем быстрей. Пошли». — «Сейчас». — «Не слышу».

     Он схож с гнездом, во тьму его птенцы,

     взмахнув крылом зеленым, мчат по свету.

     Он с кровью схож — она во все концы

     стремит свой бег (хоть в нем возврата нету).

     Но больше он всего не с телом схож,

     а схож с душой, с ее путями всеми.

     Движенье в них, в них точно та же дрожь.

     Смыкаются они, а что в их сени?

     Смыкаются и вновь спешат назад.

     Пресечь они друг друга здесь не могут.

     Мешаются в ночи, вблизи скользят.

     Изогнуты суставы, лист изогнут.

     Смыкаются и тотчас вспять спешат,

     ныряют в темноту, в пространство, в голость,

     а те, кто жаждет прочь — тотчас трещат

     и падают — и вот он, хворост, хворост.

     И вновь над ними ветер мчит свистя.

     Оставшиеся — вмиг — за первой веткой

     склоняются назад, шурша, хрустя,

     гонимые в клубок пружиной некой.

     Все жаждет жизни в этом царстве чувств:

     как облик их, с кустом пустынным схожий,

     колеблет ветер здесь не темный куст,

     но жизни вид, по всей земле прохожий.

     Не только облик (чувств) — должно быть, весь

     огромный мир — грубей, обширней, тоньше,

     стократ сильней (пышней) — столпился здесь.

     «Эй, Исаак. Чего ты встал? Идем же».

     Кто? Куст. Что? Куст. В нем больше нет корней.

     В нем сами буквы больше слова, шире.

     «К» с веткой схоже, «У» — еще сильней.

     Лишь «С» и «Т в другом каком-то мире.

     У ветки «К» отростков только два,

     а ветка «У» — всего с одним суставом.

     Но вот урок: пришла пора слова

     учить по форме букв, в ущерб составам.

     «Эй, Исаак!» — «Сейчас, иду. Иду».

     (Внутри него горячий пар скопился.

     Он на ходу поднес кувшин ко рту,

     но поскользнулся, — тот упал, разбился).

     Ночь. Рядом с Авраамом Исаак

     ступает по барханам в длинном платье.

     Взошла луна, и каждый новый шаг

     сверкает, как сребро в песчаном злате.

     Холмы, холмы. Не видно им конца.

     Не видно здесь нигде предметов твердых.

     Все зыбко, как песок, как тень отца.

     Неясный гул растет в небесных сверлах.

     Блестит луна, синеет густо даль.

     Сплошная тень, исчез бесследно ветер.

     «Далеко ль нам, отец?» — «О нет, едва ль»,

     не глядя, Авраам тотчас ответил.

     С бархана на бархан и снова вниз,

     по сторонам поспешным шаря взглядом,

     они бредут. Кусты простерлись ниц,

     но все молчат: они идут ведь рядом.

     Но Аврааму ясно все и так:

     они пришли, он туфлей ямки роет.

     Шуршит трава. Теперь идти пустяк.

     Они себе вот здесь ночлег устроят.

     «Эй, Исаак. Ты вновь отстал. Я жду».

     Он так напряг глаза, что воздух сетчат

     почудился ему — и вот: «Иду.

     Мне показалось, куст здесь что-то шепчет».

     «Идем же». — Авраам прибавил шаг.

     Луна горит. Все небо в ярких звездах

     молчит над ним. Простор звенит в ушах.

     Но это только воздух, только воздух.

     Песок и тьма. Кусты простерлись ниц.

     Все тяжелей влезать им с каждым разом.

     Бредут, склонясь. Совсем не видно лиц.

     …И Авраам вязанку бросил наземь.

 

     Они сидят. Меж них горит костер.

     Глаза слезятся, дым клубится едкий,

     а искры прочь летят в ночной простор.

     Ломает Исаак сухие ветки.

     Став на колени, их, склонясь вперед,

     подбросить хочет: пламя стало утлым.

     Но за руку его отец берет:

     «Оставь его, нам хворост нужен утром.

     Нарви травы». — Устало Исаак

     встает и, шевеля с трудом ногами,

     бредет в барханы, где бездонный мрак

     со всех сторон, а сзади гаснет пламя.

     Отломленные ветки мыслят: смерть

     настигла их — теперь уж только время

     разлучит их, не то, что плоть, а твердь;

     однако, здесь их ждет иное бремя.

     Отломленные ветви мертвым сном

     почили здесь — в песке нагретом, светлом.

     Но им еще придется стать огнем,

     а вслед за этим новой плотью — пеплом.

     И лишь когда весь пепел в пыль сотрут

     лавины сих песчаных орд и множеств, -

     тогда они, должно быть, впрямь умрут,

     исчезнув, сгинув, канув, изничтожась.

     Смерть разная и эти ветви ждет.

     Отставшая от леса стая волчья

     несется меж ночных пустот, пустот,

     и мечутся во мраке ветви молча.

     Вернулся Исаак, неся траву.

     На пальцы Авраам накинул тряпку:

     «Подай сюда. Сейчас ее порву».

     И быстро стал крошить в огонь охапку.

     Чуть-чуть светлей. Исчез из сердца страх.

     Затем раздул внезапно пламя ветер.

     «Зачем дрова нам утром?» — Исаак

     потом спросил и Авраам ответил:

     «Затем, зачем вообще мы шли сюда

     (ты отставал и все спешил вдогонку,

     но так как мы пришли, пришла беда) -

     мы завтра здесь должны закласть ягненка.

     Не видел ты алтарь там, как ходил

     искать траву?» — «Да что там можно видеть?

     Там мрак такой, что я от мрака стыл.

     Один песок». — «Ну, ладно, хочешь выпить?»

     И вот уж Авраам сжимает мех

     своей рукой, и влага льется в горло;

     глаза же Исаака смотрят вверх:

     там все сильней гудят, сверкая, сверла.

     «Достаточно», — и он отсел к огню,

     отерши рот коротким жестом пьяниц.

     Уж начало тепло склонять ко сну.

     Он поднял взгляд во тьму — «А где же агнец?»

     Огонь придал неясный блеск глазам,

     услышал он ответ (почти что окрик):

     «В пустыне этой… Бог ягненка сам

     найдет себе… Господь, он сам усмотрит…»

     Горит костер. В глазах отца янтарь.

     Играет взгляд с огнем, а пламя — с взглядом.

     Блестит звезда. Все ближе сонный царь

     подходит к Исааку. Вот он рядом.

     «Там жертвенник давнишний. Сложен он

     давным-давно… Не помню кем, однако».

     Холмы песка плывут со всех сторон,

     как прежде, — будто куст не подал знака.

 

     Горит костер. Вернее, дым к звезде

     сквозь толщу пепла рвется вверх натужно.

     Уснули все и вся. Покой везде.

     Не спит лишь Авраам. Но так и нужно.

     Спит Исаак и видит сон такой:

     Безмолвный куст пред ним ветвями машет.

     Он сам коснуться хочет их рукой,

     но каждый лист пред ним смятенно пляшет.

     Кто: Куст. Что: Куст. В нем больше нет корней.

     В нем сами буквы больше слова, шире.

     «К» с веткой схоже, «У» — еще сильней.

     Лишь «С» и «Т» — в другом каком-то мире.

     Пред ним все ветви, все пути души

     смыкаются, друг друга бьют, толпятся.

     В глубоком сне, во тьме, в сплошной тиши,

     сгибаются, мелькают, ввысь стремятся.

     И вот пред ним иголку куст вознес.

     Он видит дальше: там, где смутно, мглисто

     тот хворост, что он сам сюда принес,

     срастается с живою веткой быстро.

     И ветви все длинней, длинней, длинней,

     к его лицу листва все ближе, ближе.

     Земля блестит, и пышный куст над ней

     возносится пред ним во тьму все выше.

     Что ж «С и «Т» — а КУст пронзает хмарь.

     Что ж «С и «Т» — все ветви рвутся в танец.

     Но вот он понял: «Т» — алтарь, алтарь,

     А «С» лежит на нем, как в путах агнец.

     Так вот что КУСТ: К, У, и С, и Т.

     Порывы ветра резко ветви кренят

     во все концы, но встреча им в кресте,

     где буква «Т» все пять одна заменит.

     Не только «С» придется там уснуть,

     не только «У» делиться после снами.

     Лишь верхней планке стоит вниз скользнуть,

     не буква «Т» — а тотчас КРЕСТ пред нами.

     И ветви, видит он, длинней, длинней.

     И вот они его в себя прияли.

     Земля блестит — и он плывет над ней.

     Горит звезда…

         На самом деле — дали

     рассвет уже окрасил в желтый цвет,

     и Авраам, ему связавши тело,

     его понес туда, откуда след

     протоптан был сюда, где пламя тлело.

     Весь хворост был туда давно снесен,

     и Исаака он на это ложе

     сложил сейчас — и все проникло в сон,

     но как же мало было с явью схоже.

     Он возвратился, сунул шерсть в огонь.

     Та вспыхнула, обдавши руку жаром,

     и тотчас же вокруг поплыла вонь;

     и Авраам свой нож с коротким жалом

     достал (почти оттуда, где уснул

     тот нож, которым хлеб резал он в доме…)

     «Ну что ж, пора», — сказал он и взглянул:

     на чем сейчас лежат его ладони?

     В одной — кинжал, в другой — родная плоть.

     «Сейчас соединю…» — и тут же замер,

     едва пробормотав: «Спаси, Господь». -

     Из-за бархана быстро вышел ангел.

 

     «Довольно, Авраам», — промолвил он,

     и тело Авраама тотчас потным

     внезапно стало, он разжал ладонь,

     нож пал на землю, ангел быстро поднял.

     «Довольно, Авраам. Всему конец.

     Конец всему, и небу то отрадно,

     что ты рискнул, — хоть жертве ты отец.

     Ну, с этим все. Теперь пойдем обратно.

     Пойдем туда, где все сейчас грустят.

     Пускай они узрят, что в мире зла нет.

     Пойдем туда, где реки все блестят,

     как твой кинжал, но плоть ничью не ранят.

     Пойдем туда, где ждут твои стада

     травы иной, чем та, что здесь; где снится

     твоим шатрам тот день, число когда

     твоих детей с числом песка сравнится.

     Еще я помню: есть одна гора.

     В ее подножьи есть ручей, поляна.

     Оттуда пар ползет наверх с утра.

     Всегда шумит на склоне роща рьяно.

     Внизу трава из русла шумно пьет.

     Приходит ветер — роща быстро гнется.

     Ее листва в сырой земле гниет,

     потом весной опять наверх вернется.

     На том стоит у листьев сходство тут.

     Пройдут года — они не сменят вида.

     Стоят стволы, меж них кусты растут.

     Бескрайних туч вверху несется свита.

     И сонмы звезд блестят во тьме ночей,

     небесный свод покрывши часто, густо.

     В густой траве шумит волной ручей,

     и пар в ночи растет по форме русла.

     Пойдем туда, где все кусты молчат.

     Где нет сухих ветвей, где птицы свили

     гнездо из трав. А ветви, что торчат

     порой в кострах — так то с кустов, живые.

     Твой мозг сейчас, как туча, застит мрак.

     Открой глаза — здесь смерти нет в помине.

     Здесь каждый куст — взгляни — стоит, как знак

     стремленья вверх среди равнин пустыни.

     Открой глаза: небесный куст в цвету.

     Взгляни туда: он ждет, чтоб ты ответил.

     Ответь же, Авраам, его листу -

     ответь же мне — идем». Поднялся ветер.

     «Пойдем же, Авраам, в твою страну,

     где плоть и дух с людьми — с людьми родными,

     где все, что есть, живет в одном плену,

     где все, что есть, стократ изменит имя.

     Их больше станет, но тем больший мрак

     от их теней им руки, ноги свяжет.

     Но в каждом слове будет некий знак,

     который вновь на первый смысл укажет.

     Кусты окружат их, поглотит шаг

     трава полей, и лес в родной лазури

     мелькнет, как Авраам, как Исаак.

     Идемте же. Сейчас утихнет буря.

     Довольно, Авраам, испытан ты.

     Я нож забрал — тебе уж он не нужен.

     Холодный свет зари залил кусты.

     Идем же, Исаак почти разбужен.

     Довольно, Авраам. Испытан. Все.

     Конец всему. Все ясно. Кончим. Точка.

     Довольно, Авраам. Открой лицо.

     Достаточно. Теперь все ясно точно».

 

     Стоят шатры, и тьма овец везде.

     Их тучи здесь, — нельзя их счесть. К тому же

     они столпились здесь, как тучи те,

     что отразились тут же рядом в луже.

     Дымят костры, летают сотни птиц.

     Грызутся псы, костей в котлах им вдоволь.

     Стекает пот с горячих красных лиц.

     Со всех сторон несется громкий говор.

     На склонах овцы. Рядом тени туч.

     Они ползут навстречу: солнце встало.

     Свергаются ручьи с блестящих круч.

     Верблюды там в тени лежат устало.

     Шумят костры, летают тыщи мух.

     В толпе овец оса жужжит невнятно.

     Стучит топор. С горы глядит пастух:

     шатры лежат в долине, словно пятна.

     Сквозь щелку входа виден ком земли.

     Снаружи в щель заметны руки женщин.

     Сочится пыль и свет во все углы.

     Здесь все полно щелей, просветов, трещин.

     Никто не знает трещин, как доска

     (любых пород — из самых прочных, лучших, -

     пускай она толста, длинна, узка),

     когда разлад начнется между сучьев.

     В сухой доске обычно трещин тьма.

     Но это все пустяк, что есть снаружи.

     Зато внутри — смола сошла с ума,

     внутри нее дела гораздо хуже.

     Смола засохла, стала паром вся,

     ушла наружу. В то же время место,

     оставленное ей, ползет кося, -

     куда, — лишь одному ему известно.

     Вонзаешь нож (надрез едва ль глубок)

     и чувствуешь, что он уж в чей-то власти.

     Доска его упорно тянет вбок

     и колется внезапно на две части.

     А если ей удастся той же тьмой

     и сучья скрыть, то бедный нож невольно,

     до этих пор всегда такой прямой,

     вдруг быстро начинает резать волны.

     Все трещины внутри сродни кусту,

     сплетаются, толкутся, тонут в спорах,

     одна из них всегда твердит: «расту»,

     и прах смолы пылится в темных порах.

     Снаружи он как будто снегом скрыт.

     Одна иль две — чернеют, словно окна.

     Однако, «вход» в сей дом со «стенкой» слит.

     Поземка намела сучки, волокна.

     От взора скрыт и крепко заперт вход.

     Но нож всегда (внутри, под ней, над нею)

     останется слугою двух господ:

     ладони и доски’ — и кто сильнее…

     Не говоря о том уж, «в чьих глазах».

     Пылится свет, струясь сквозь щелку эту.

     Там, где лежат верблюды, Исаак

     с каким-то пришлецом ведет беседу.

     Дымят костры, летают сотни птиц.

     Кричит овца, жужжит оса невнятно.

     Струится пар с горячих красных лиц.

     Шатры лежат в долине, словно пятна.

     Бредут стада. Торчит могильный дом.

     Журчит ручей, волна траву колышет.

     Он встрепенулся: в воздухе пустом

     он собственное имя снова слышит.

     Он вдаль глядит: пред ним шатры лежат,

     идет народ, с востока туча идет.

     Вокруг костров, как в танце, псы кружат,

     шумят кусты, и вот бугор он видит.

     Стоит жена, за ней шатры, поля.

     В ее руке — зеленой смоквы ветка.

     Она ей машет и зовет царя:

     «Идем же, Исаак». — «Идем, Ревекка».

 

     «Идем, Исак. Чего ты встал? Идем».

     «Сейчас иду», ответ средь веток мокрых

     ныряет под ночным густым дождем,

     как быстрый плот, — туда, где гаснет окрик.

     «Исак, не отставай». — «Нет, нет, иду»".

     (Березка проявляет мощь и стойкость.)

     «Исак, ты помнишь дом?» — «Да-да, найду».

     «Ну, мы пошли. Не отставай». — «Не бойтесь».

     «Идем, Исак». — «Постой». — «Идем». — «Сейчас».

     «Идем, не стой» — (под шапку, как под крышу).

     «Давай скорей», — (упрятать каждый глаз).

     «Идем быстрей. Идем». — «Сейчас». — «Не слышу».

 

     По-русски Исаак теряет звук.

     Зато приобретает массу качеств,

     которые за «букву вместо двух»

     оплачивают втрое, в буквах прячась.

     По-русски «И» — всего простой союз,

     который числа действий в речи множит

     (похожий в математике на плюс),

     однако, он не знает, кто их сложит.

     (Но суммы нам не вложено в уста.

     Для этого: на свете нету звука).

     Что значит «С», мы знаем из КУСТА:

     «С» — это жертва, связанная туго.

     А буква «А» — средь этих букв старик,

     союз, чтоб между слов был звук раздельный.

     По существу же, — это страшный крик,

     младенческий, прискорбный, вой смертельный.

     И если сдвоить, строить: ААА,

     сложить бы воедино эти звуки,

     которые должны делить слова,

     то в сумме будет вопль страшной муки:

     «Объяло пламя все суставы «К»

     и к одинокой «А» стремится прямо».

     Но не вздымает нож ничья рука,

     чтоб кончить муку, нет вблизи Абрама.

     Пол-имени еще в устах торчит.

     Другую половину пламя прячет.

 

     И СновА жертвА на огне Кричит:

     Вот то, что «ИСААК» по-русски значит.

 

     Дождь барабанит по ветвям, стучит,

     как будто за оградой кто-то плачет

     невидимый. «Эй, кто там?» — Все молчит.

 

     «Идем, Исак». — «Постой». — «Идем». — «Сейчас».

     «Идем, не стой». Долдонит дождь о крышу.

     «Давай скорей! Вот так с ним каждый раз.

     Идем быстрей! Идем». — «Сейчас». — «Не слышу».

 

     Дождь льется непрерывно. Вниз вода

     несется по стволам, смывает копоть.

     В самой листве весенней, как всегда,

     намного больше солнца, чем должно быть

     в июньских листьях, — лето здесь видней

     вдвойне, — хоть вся трава бледнее летней.

     Но там, где тень листвы висит над ней,

     она уж не уступит той, последней.

     В тени стволов ясней видна земля,

     видней в ней то, что в ярком свете слабо.

     Бесшумный поезд мчится сквозь поля,

     наклонные сначала к рельсам справа,

     а после — слева — утром, ночью, днем,

     бесцветный дым клубами трется оземь -

     и кажется вдруг тем, кто скрылся в нем,

     что мчит он без конца сквозь цифру 8.

     Он режет — по оси — ее венцы,

     что сел, полей, оград, оврагов полны.

     По сторонам — от рельс — во все концы

     разрубленные к небу мчатся волны.

     Сквозь цифру 8 — крылья ветряка,

     сквозь лопасти стальных винтов небесных,

     он мчит вперед — его ведет рука,

     и сноп лучей скользит в лучах окрестных.

     Такой же сноп запрятан в нем самом,

     но он с какой-то страстью, страстью жадной,

     в прожекторе охвачен мертвым сном:

     как сноп жгутом, он связан стенкой задней.

     Летит состав, во тьме не видно лиц.

     Зато холмы — холмы вокруг не мнимы,

     и волны от пути то вверх, то вниз

     несутся, как лучи от ламп равнины.

     Дождь хлещет непрестанно, Все блестит.

     Завеса подворотни, окна косит,

     по желобу свергаясь вниз, свистит.

     Намокшие углы дома возносят.

     Горит свеча всего в одном окне.

     Холодный дождь стучит по тонкой раме.

     Как будто под водой, на самом дне

     трепещет в темноте и жжется пламя.

     Оно горит, хоть все к тому, чтоб свет

     угас бы здесь, чтоб стал незрим, бесплотен.

     Здесь в темноте нигде прохожих нет,

     кирпич стены молчит в стене напротив.

     Двор заперт, дворник запил, ночь пуста.

     Раскачивает дождь замок из стали.

     Горит свеча, и виден край листа.

     Засовы, как вода, огонь обстали.

     Задвижек волны, темный мрак щеколд,

     на дне — ключи — медузы, в мерном хоре

     поют крюки, защелки, цепи, болт:

     все это — только море, только море.

     И все ж она стремит свой свет во тьму,

     призыв к себе (сквозь дождь, кирпич, сквозь доску).

     К себе ль? — О нет, сплошной призыв к тому,

     что в ней горит. Должно быть, к воску, к воску.

     Забор дощатый. Три замка в дверях.

     В нем нет щелей. Отсюда ключ не вынут.

     Со всех сторон царит бездонный мрак.

     Открой окно — и тотчас волны хлынут.

     Засов гремит и доступ к ней закрыт.

     (Рукой замок в бессильной злобе стисни.)

     И все-таки она горит, горит.

     Но пожирает нечто, больше жизни.

     Пришла лиса, блестят глаза в окне.

     Пред ней стекло, как волны, блики гасит.

     Она глядит — горит свеча на дне

     и длинными тенями стены красит.

     Пришла лиса, глядит из-за плеча.

     Чуть-чуть свистит, и что-то слышно в свисте

     сродни словам. И здесь горит свеча.

     Подсвечник украшают пчелы, листья.

     Повсюду пчелы, крылья, пыль, цветы,

     а в самом центре в медном том пейзаже

     корзина есть, и в ней лежат плоды,

     которые в чеканке меньше даже

     семян из груш. — Но сам язык свечи,

     забыв о том, что можно звать спасеньем,

     дрожит над ней и ждет конца в ночи,

     как летний лист в пустом лесу осеннем.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.