АГАДАТИ, БАРУХ

Барух Агадати (ברוך אגדתי‎; Борис Львович Каушанский) — израильский танцовщик, хореограф, балетмейстер, художник, кинорежиссёр и продюсер.

аг1398Родился в 1895 года в  Бендерах Бессарабской губернии Российской империи в состоятельной семье Лейба и Баси Каушанских. Учился в хедере и в светской гимназии в Бендерах.

В 1910 году уехал в Палестину, где поступил в Школу искусств и ремёсел «Бецалель» в Иерусалиме которой руководил Борис Шац. Здесь он создал свои первые танцы. В эти годы зарабатывал на жизнь, работая на укладке асфальта, позже — частными уроками танца.

В 1914 году отправился на каникулы в Россию и из-за начавшейся Первой мировой войны не смог вернуться в Иерусалим. Он поступил в балетную школу при Одесском оперном театре, после окончания которой, был принят в танцевальную труппу театра. В этот период Агадати увлекается живописью. Как художник оформил ряд любительских спектаклей, в том числе спектакль по стихотворениям Х. Н. Бялика.

В 1919 году Агадати возвратился в Израиль.

Б. Агадати в Вене. 1919 г.

Б. Агадати в Вене. 1919 г.

В 1920 году он переехал в Неве-Цедек в районе Тель-Авива. Здесь он жил до самой смерти

 В том же 1920 году Агадати организовал в Тель-Авиве хореографическую труппу «Хевре траск». Здесь формируется танцевальный стиль Агадати, в котором, по словам И. Тавора, «сверхсовременный кубизм причудливо сочетался с хасидской пляской и образом кочевника-бедуина».

Он выступает не только в роли хореографа, но и в качестве танцовщика, исполняя сольные номера в собственной постановке. Вот как описал его «Танец Мефистофеля» один из французских журналов «Агадати-Мефистофель витал вокруг видимого только его внутреннему взору образа в очень смелом костюме: вызывающе яркой куфие и в черном, развевающемся халате. Темпераментная мелодия (в фортепьянном сопровождении Мирьям Гольдберг) все же уступала по силе самому танцу, сверхчеловеческой силе, которая была чрезмерной для зрителей».

В 1923–1927 годах Агадати вместе со своей труппой жил в Европе, гастролируя в Париже, Берлине, Вене и Варшаве.

 Н. Гончарова. «Танцующий Агадати». Париж,  1925 г.

Н. Гончарова. «Танцующий Агадати». Париж,
1925 г.

В 1924 году отталкиваясь от молдавских народных танцев Агадати поставил танец «хора Агадати» на музыку румынского композитора Александра Босковича. Среди поставленных Агадати танцев получили известность: «Мефисто-вальс», «Йеменский экстаз», «Мелаве малка» («Проводы Царицы Субботы»), «Галилейская Ора», «Шахарит» («Утренняя молитва»), «Еврейская вакханалия».

Он выступает не только как хореограф и танцовщик, но и как художник, создавая такие картины как «Хасид с талесом», «Танцующий хасид», «Бахайский храм в Хайфе».

М. Ларионов. «Танцующий Агадати», 1925 г.

М. Ларионов. «Танцующий Агадати», 1925 г.

Агдати также участвует в организации и постановке пуримских карнавальных шествий Адлояда, балов-маскарадов и других массовых зрелищ. Он явился инициатором первого конкурса красоты в Израиле – «Царица Эстер».

В 1928 году Агдати снялся в палестино-германском фильме «Весна в Палестине». Он увлекается кинематографом и в 1931 году вместе со своим младшим братом Ициком основал кинокомпанию «Aga-film», которая до 1934 года занималась выпуском документальной кинохроники из жизни поселенцев. С этого времени Агадати фактически отходит от занятий хореографией, полностью посвятив себя кинематографу и живописи.

Барух Агадати. «Хасид с талесом».

Барух Агадати. «Хасид с талесом».

В 1932-1933 года Агадати снял полнометражный игровой фильм по сценарию А. Хамеири «Зот ха-арец» («Вот она, эта земля», в прокате с 1935 г.).

Афиша фильма Б. Агадати «Вот она, наша земля»,  1935 г.

Афиша фильма Б. Агадати «Вот она, наша земля»,
1935 г.

В середине тридцатых годов он открыл в Тель-Авиве первый постоянный кинотеатр.

Во время Второй мировой войны, Агадати был выслан турками в Египет. Оттуда он перебрался в СССР, где работал танцовщиков в Одесском театре оперы и балета.

После войны он возвращается в Тель-Авив.

В 1950 году совместно с Мордехаем и Иосефом Навоном Барух Агадати открыл киностудию «Гева». Среди фильмов снятых им на этой киностудии такие картины как «Навэ Мидбар» («Оазис в пустыне», 1960 г., специальная премия на Стокгольмском кинофестивале), «Ай лайк Майк» («Мне нравится Майк», 1961 г.), «Хевра ше-казот» («Компания такая», 1964 г.), «Ху халах ба-садот» («Он шел по полям», 1967 г.).

18 января 1976 года во время съемок фильма «Барух Агадати» (режиссер Адам Гринберг) Агадати умирает. Он похоронен на кладбище Трумпельдор в Тель-Авиве.

Могила Баруха Агадати на кладбище Трумпельдор.

Могила Баруха Агадати на кладбище Трумпельдор.

Шуламит Шалит

Барух легендарный:

Четыре творческих лика Баруха Агадати (1895–1976)[1]

аг1399

На это странное имя «Барух Ага-дати» я набрела в поисках материала на тему израильского танца «хора»[2]. Откуда, когда появился этот танец, веселый, задорный, без которого немыслим никакой еврейский праздник – ни свадьба, ни фестиваль народного танца… Рожденные в Израиле говорят: танго или вальсу можно научиться, а хоре и учиться не надо, с ней на этой земле рождаются…

И что же оказалось? Первую «хору» создал на земле Израиля бывший одессит, человек не только одаренный природой многими талантами, но и большой труженик. Она так и называется – «Хора Агадати» (слова З.Хавацелет, музыка А.Босковича). Чем больше я узнавала об этом человеке, тем больше он привлекал меня своей мощью, разноликостью и какой-то исступленной жаждой служения этой стране и ее культуре.

Барух Каушанский родился в 1895 году, и не в Одессе, а в Бендерах, в Бессарабии. Отца звали Арье, а мать – Батьей. Были в семье еще дети: брат Ицхак и сестра Шошана. Барух учился и в хедере, и в светской школе, но когда он исчезал из дому, то чаще всего мальчика находили на берегу Днестра, в цыганском таборе. Он обожал цыганские песни и пляски… Вскоре семья переехала в Одессу. Первое же посещение оперного театра определило его путь в жизни – по крайней мере, первый ее этап. Он был увлечен буквально всем, но больше всего – классическим балетом. Все в доме закружилось – и брат и сестра, и мама, и тарелки и стулья… Отец был против этого «дикого» увлечения: еврей – балерун? Его сын – танцор? Но когда Барух поступил в балетное училище, очаровав всех преподавателей уже на приемных экзаменах, делать было нечего – отец смирился. Тем более что очень скоро Барух стал подрабатывать участием в спектаклях.

В это время в Одессе появился экзотический гигант с пышной бородой – профессор Борис Шац приехал собирать талантливую еврейскую молодежь для учебы в своей школе – будущей академии «Бецалель» в Иерусалиме. Умел ли тогда юный Барух рисовать, какие работы показывал – неизвестно, только не на шутку загорелся идеей поехать в Эрец-Исраэль и учебой в Иерусалиме. Отец снова метал громы и молнии. Но мать украдкой сунула в карман свернутый полотняный лоскуток, а в нем – немножко денег.

Пятнадцатилетний Барух Каушанский проделал длинную и долгую дорогу в Иерусалим и явился в «Бецалель» с корзиной из тростника, подбитой железными скобами. Представ пред очи Мастера, он открыл корзину. На внутренней стороне крышки красовался чуть помятый от странствий большой портрет великой драматической актрисы Сары Бернар. Он перерисовал его с открытки и отретушировал углем. Это для вступительного экзамена. А для новой жизни он выбрал новое имя – Барух Бен-Иегуда.

Профессор, без особого восторга рассматривая портрет Сары Бернар, спросил, на какие средства будущий художник собирается жить. Барух об этом как-то не подумал. Борис Шац выдал ему ученический билет и, сказав: «Месяц будешь работать, месяц учиться у меня», – дал письмо к некоему господину Авиви, распределителю работ в поселении Петах-Тиква, и отпустил. У Авиви оказалась красавица жена, к тому же художница, Ривка Старк. «Видение» Ривки, пусть изредка, уравновешивало тяжелые голодные будни подростка. В местной кооперативной лавке ему открыли «конто», т.е. карточку, по которой отпускали продукты в счет оплаты с заработка. Свой трудовой путь он начал с цитрусовой плантации. Месяц прошел, а ехать в Иерусалим он не может – нет денег. «Рабочий – не художник, ему питаться надо», – скажет Агадати, вспоминая свою юность. Вот он и «съел» свою зарплату. И остался в Петах-Тикве. Вскоре его поставили «менеджером» (так он именовал свою должность) на строительство шоссе Петах-Тиква–Тель-Авив (не забудем, что Тель-Авив тогда, в 1910 году, был годовалым младенцем). Рабочие, выходцы из Йемена, вскоре заметили, что их «менеджера» трясет тропическая лихорадка. Авиви перевел его на более легкую работу – на строительство дома. Когда до Арье и Батьи Каушанских в Одессе дошла весть, что у их мальчика малярия, на строительной площадке, возле ямы, где Барух ногами месил глину с соломенной трухой, появился Ханина Крачевский (известный в будущем композитор), только что из Одессы, с требованием от родителей возвращаться домой. Барух отказался и… был вознагражден. Крачевский выдал ему пять наполеондоров и объявил, что эта сумма теперь будет его месячной стипендией от родителей (они, как видно, и не надеялись на его возвращение). Барух, счастливый и почти здоровый, вылез из ямы и отправился к профессору Шацу продолжать образование. Три года он учился в «Бецалеле», а летом, на каникулы, уезжал в Одессу, как и другие ученики и «Бецалеля» и гимназии «Герцлия»…

Он учился живописи, но мысли его занимал балет, художественный танец. В начале 1914 года в газете «Ха-ахдут» появилось объявление: «Уроки танца дает Барух Бен-Иегуда. Стоимость первого курса, из 10 уроков, включая самые необходимые (бальные) танцы, в том числе вальс, – 25 франков. Подробности можно узнать у Каушанского в школе Бецалель с часу до пяти». Критик и друг «учителя танцев» Ицхак Кац писал, что в пору учебы в «Бецалеле» Барух перемежал эскизы портретов и пейзажей хореографическими рисунками – записью танцевальных движений… Абель Пан, временно замещавший Шаца на посту директора «Бецалеля», заметил эту «деятельность» студента и попросил его помочь в организации первого пуримского карнавала. Мирьям Гольдберг с удовольствием согласилась помочь. И вот она сидит за инструментом, играет, а Барух выплывает в темно-сиреневой  греческой тунике…

Интеллигентная и доброжелательная публика настроилась лирически, и пока ничего не предвещало бури.

 «Я играла Шопена с большим чувством, особенно “Поло-незы”, но этот оригинальный юноша выбрал “Похоронный марш”, – вспоминала спустя пятьдесят с лишним лет Мирьям. – Пока он танцевал Шопена, в зале стояла тишина, но при первых же звуках “Мефисто” Листа я слышу какой-то шум в зале. Не понимая причины, чуть поворачиваю голову посмотреть, как у него получается вальс “Мефисто”, и вижу: встает из кресла благородной осанки дама и, шумно повторяя: “Безобразие, безобразие!”, демонстративно покидает зал…»

А Барух продолжал свой танец.

Можно ли описать танец? Вспоминают, что его походка отличалась неуловимыми нюансами, все казалось импровизацией: движение плеча, взмах руки, особенный поворот головы – однако все было выверено и рассчитано до мельчайших подробностей. Он двигался легко и изящно. Но одеяние оказалось довольно прозрачным. А ему и в голову не пришло надеть что-нибудь под тунику. А-ля Айседора Дункан. Он бредил ею. Впрочем, публика не раз удивляла его своей незрелостью, неготовностью принимать его идеи. Или он намного опережал время?

И вот он – на сцене, выходит босиком и в греческой тунике и танцует, и первая леди Иерусалима – Хемда Бен-Иегуда, а это была именно она – жена Элиэзера Бен-Иегуды, пионера возрождения иврита как разговорного языка, – встает посреди его выступления и выходит из зала. Юный хореограф был обескуражен, обижен, но как истинный художник, которого не поняли современники и соплеменники, твердо решил: он добьется своего, добьется признания, вот и Айседору Дункан тоже не понимали, а ведь это она сказала: разве надевают перчатки, когда садятся за рояль? – и танцевала босиком. Он, видите ли, оскорбляет честь Иерусалима (?!)… Из протеста он перестал называться фамилией Бен-Иегуда.

Как-то в Одессе, рассказывал он впоследствии, актер Варди из будущего театра «Габима» передал, что его хочет видеть поэт Яков Фихман. Они встретились. И Фихман, в свой черед, познакомил юношу с поэтом Бяликом. Тот написал детскую книжку о корове, которая носит очки, и искал художника. Фихман представил его так: «А вот и наш легендарный Барух!» На иврите это Барух Агадати (от «агада» – сказка, легенда). Так он нашел свое имя, только переставил ударение – с последнего на предпоследний – Барух Агадàти.

Барух Агадати… Его имя вписано в историю культуры Израиля и сохранится в ней навсегда. Был он человек увлекающийся и талантливый и проявил себя во многих и разных областях. Застряв в Одессе в последний свой приезд, в 1914 году, когда началась Первая мировая война, он вернется в страну Израиля только 19 декабря 1919 года на знаменитом корабле «Руслан»… Они плыли больше месяца. Среди пассажиров были и доктор Иосиф Клаузнер, и поэтесса Рахель, и архитекторы Иегуда Магидович, Зеэв Рихтер и отец актера Одеда Тэоми – Меир, и его дядя Ян Тэоми – актер «Мататэ», и художники Литвиновский, Френкель и Навон, и врачи, и Роза Коген, мать Ицхака Рабина, и десятилетняя тогда девочка Сарра, будущая жена композитора Мордехая Зеиры (тогда его звали Митя Гребень).

«Великий корабль “Руслан”, открывший третью алию в Эрец-Исраэль, – был просто поломанным корытом, – говорит она. – Мы заходили и в Турцию, и Грецию, но не для того, чтобы полюбоваться красотами, а чтобы… помыться. Первым делом искали баню. А потом, умытые, обновленные, в хорошем расположении духа, мы возвращались в наш большущий трюм, и нередко взрослые раздвигали поклажу по сторонам, освобождая площадку в центре, и последи моря-океана для нас танцевал высокий, гибкий как змея, пластичный, – таким она запомнила его с детства, – Барух Агадати».

Потом он получил от будущего мэра Тель-Авива Меира Дизенгофа цриф[3]… и прожил в нем пятьдесят с лишним лет. Все знали, где находится цриф Агадати, домишко с красной дверью, – на улице Ицхака Алхонена, 13-алеф, в шхуне[4] Бренера, южнее рынка Кармель.

Известно, что Барух Агадати никогда не женился. Был у него один серьезный роман. Ее звали Циля. Но, решив посвятить себя Эрец-Исраэль, ее искусству и культуре, он так и не нашел времени для личной жизни, для «нормальной», по его словам, семьи. Циля, одна из первых знаменитых воспитательниц детских садов Тель-Авива, вышла замуж за его брата Ицхака. В их доме он всегда находил тепло и радушие, сюда приходил в канун субботы. А его сестру Шошану, в замужестве Пинкас, старожилы помнили как юную даму Баруха, в паре с которой он открывал роскошные пуримские карнавалы в 20–30-е годы в Тель-Авиве.

Писатель Шимон Самэт вспоминал: перед муниципальными выборами в Тель-Авиве он сказал тогдашнему мэру города Исраэлю Рокаху, что по результатам опроса – тот очень популярен и любим населением приморской столицы, так что ему нечего беспокоиться, на что мэр ответил: «Куда моей популярности до популярности Баруха Агадати, его знает не только весь Израиль, на его карнавалы съезжается весь мир!». Шимон Самэт  имел случай убедиться в этом сам: как-то в Нью-Йорке один профессор, нееврей, кстати, на вопрос о впечатлениях от поездки в Израиль ответил ему: «О, меня поразило многое, но главное – Еврейский университет и его профессор Магнес, это в Иерусалиме, а в Тель-Авиве, разумеется, карнавал вашего Агадати…»

Но успех придет позже. А пока…

…1919 год. Барух вернулся в Эрец-Исраэль. Спустя некоторое время он уже давал концерт в зале кинотеатра «Эден». Какую же музыку он выбрал на этот раз? Впервые звучащих здесь композиторов Бартока и Шенберга. О нем сразу заговорили, как о чем-то невиданном и неслыханном. «Здесь и тогда, – скажет он, – я начал создавать и шлифовать израильский балет, много экспериментировал. Например, сделал хореографию балета “Авраам и трое ангелов” и танцевал соло, без партнеров».

Он составил большую сольную программу и отправился с ней в Европу. Успех был ошеломляющий. Агадати танцевал и свой «Похоронный марш» Шопена и «Мефисто» Листа… «Я выступал на сценах, куда не ступала дотоле нога еврея», – скажет он. Париж, Вена, Варшава. В Польше кассы вообще не открывали. Билеты на все 40 представлений были раскуплены. Но после первых десяти ему прислали официальное требование: в 24 часа покинуть пределы Польши. Это были происки союза польских актеров. Позволить чужеземцу такой оглушительный успех?!.. В Париже он выступал на сцене «Комеди шан-з-элизэ». После концерта за кулисы зашел Мане Кац: «Господин Агадати, я хочу сделать Ваш портрет на фоне плаката, который вывешен снаружи. Купите полотно 100 на 80 и приходите в мою студию». Впоследствии, в Тель-Авиве, в минуту вдохновения, когда под рукой не оказалось холста, Барух разрежет этот портрет на пять частей, чтобы сделать свои пять рисунков. О, беспечная молодость!

Веселые, талантливые, зачем ссориться из-за пустяков? Они стали друзьями. Мане Кац приедет в Тель-Авив и попросит Баруха сняться с ним, знаменитостью, на память. «Ну зачем тебе эта карикатура?» (Агадати намекал на разницу в росте.) Но художник настаивал. И они снялись в дружеской позе. Вид у Мане был геройский. «Он доставал мне до пояса», – рассказывал Агадати. В кафе «Дом» Барух знакомится с художником Моисеем (Барух называл его Моше) Кислингом. Тот настолько влюбился в его танцевальное искусство, что купил билеты на все представления. И пригласил к себе. В доме у него собиралась замечательная компания: Хана Орлова, Мане Кац, супруги Наталья Гончарова и Михаил Ларионов. Барух всех очаровал. Сохранились портрет Агадати работы Кислинга, цветные акварели Ларионова «Агадати танцует», «Агадати в танце», «Ора Галилейская», эскиз костюма старого хасида – работа Гончаровой, ее же – «Танец Агадати». Все это 1925 год. Триумфальные выступления в Париже… Он вошел в их среду, но его тянуло домой. Он любил страну Израиля беззаветно и только для нее хотел работать.

Вспоминая ту пору, 20–30-е годы, и дом Кислингов, Агадати иронизировал: «У жены Кислинга, поэтессы, рот был – от ушей до ушей, одним словом, красавица. Ее отец относился к крайне правым, а Кислинг был левый, богатый коммунист; кто хотел купить его работу, приходил к нему в студию». Но и их дружбе ничто не помешало. Она продолжалась многие годы. Кислинг присылал ему открытки: «Барух, mon ami (мой друг – франц.), как дела? Когда к нам – в Париж? Не с кем без тебя выпить!» Агадати комментировал: «Чепуха, ему было с кем выпить в Париже. Это был просто его стиль…»

Барух вернулся домой. И здешние художники любили и ценили его творчество, и охотно писали его, и создавали для него эскизы костюмов. Как хороши эскизы Реувена Рубина к упомянутому уже балету «Авраам и три ангела», работа Литвиновского «Агадати в хасидском танце», Лубина и других художников! Сохранился плакат 20-х годов «Балет иври оманути» (что означает «Еврейский художественный балет»). И ниже: «Концерт танцовщика Баруха Агадати, солиста Одесского городского театра. Подробности – в специальном сообщении» и конструктивистское изображение двух хасидов с поднятыми в танце руками.

Он поэтически обобщал этническое своеобразие русского, украинского, бухарского, арабского, йеменского еврея, но платформа была одна – это был еврейский народный танец, еврейская душа… Говорили, что у него безупречный вкус. В зрелые годы Барух Агадати признавался, что в молодости считался с мнением о себе других. Помнившие его молодым, отмечали его оригинальность, доходившую нередко до эпатажа. Случай с греческой туникой был не единственным. То же повторилось, когда он выступил без музыкального сопровождения и, как он выразился, «без ансамбля козочек в белых пачках». Его не поняли. Через много лет, когда Джером Роббинс поставит без музыки балетный номер в ансамбле «Бат-Шева», его примут на ура! Будут аплодировать стоя. А Агадати в 1936-м году скажет: «Моя публика кончилась» – и навсегда оставит сцену. Его оригинальные идеи широкой публикой были приняты прохладно. Агадати слишком дерзко опережал время.

Он возвращался из Вены, из Парижа, из Берлина одетый как денди, мог «прошвырнуться» по бульвару в начищенных штиблетах, невероятно элегантном костюме, при шелковом ярком галстуке и с тросточкой в руке. Иногда странности его одежды вызывали еще большее удивление, и его называли футуристом. Но чудил он недолго и редко – за внешней экстравагантностью скрывался серьезный художник.

В 1925 году, в период его всеевропейского триумфа, вышло в свет необыкновенное издание: «Барух Агадати. Художник еврейского танца» (Издательство «Хедим»)[5]. Книга издана тиражом в 101 (!) экземпляр. У нее было три автора: писатель Ашер Бараш (статья «Танец и танцор. Художественный образ Б.Агадати»), критик Ицхак Кац («Искусство Баруха Агадати») и Менаше Рабинович, будущий Менаше Равина, композитор, музыковед, преподаватель, один из пионеров музыкальной жизни Израиля. Его статья называлась просто – «Танец Агадати». Текст не набран типографским способом, а написан – буква за буквой, за абзацем абзац – черными и красными буквами переписчиком Торы и по подобию старинных раритетов – и шрифт, и вензеля, и растяжка слова, чтобы не переносить на другую строку.

А как же иллюстрации? Агадати в рисунках, акварелях, графике, фотографиях – в жизни, на сцене… Их перефотографировали и вклеили на чистые страницы в каждый экземпляр отдельно, накрывая тонкими прозрачными листочками… Частично представление об этом издании можно получить, если полистать вышедшую в 1986 году книгу под редакцией Гиоры Манора, которая называется «Агадати – халуц а-махол а-хадаш бе-Эрец-Исраэль» («Пионер современного танца в Эрец-Исраэль»). К сожалению, она вышла с опозданием в 10, а может быть и в 20, в 30 лет. Агадати ее не увидел. Он умер 18 января 1976 года. Еще ждут своего издания книги с такими, примерно, названиями: «Агадати – создатель первого звукового фильма в Эрец-Исраэль», «Агадати как организатор пуримских карнавалов в Тель-Авиве в 20–30-е годы», «Агадати – художник», «Агадати как зеркало тель-авивской богемной жизни до и после создания Государства Израиль». Какую бы область израильской культуры мы не начали сегодня изучать – балет, характерный танец с музыкой и без музыкального сопровождения, народный танец, театр, кино, живопись, тель-авивские массовые карнавалы – мы встретим это имя – «Барух Агадати». Все, что он делал, удачно или не очень, – было ново, оригинально, одних увлекало, других шокировало.

Он был в центре всех диспутов о литературе и искусстве, в центре художественной богемы. Собирались и у него, но чаще в доме у Бат-Шевы и Ицхака Кацева, его соседей и друзей. Он вспоминал имена – позже почти все они стали знаменитыми – художников, писателей, артистов: Гутман, Рубин, Лубин, Пальди, Ха-Меири, Ури Цви Гринберг… Когда в Тель-Авиви приехал Перец Маркиш, он спросил: «А где тут ваш Монпарнас?» И его отвели к Кацам. Журналист Адам Барух записал такой монолог Агадати: «Однажды двое – Пальди и Френкель отдубасили друг друга, потому, что один сделал на другого карикатуру. И самые красивые девушки Эрец-Исраэль были с нами. Сегодня тогдашняя молодежь представляется наивной и чуть ли не инфантильной. Но все возвращается на круги своя, и про вас скажут то же самое, что говорит каждый генерал: “Это солдаты? Вот в наше время были солдаты!”. В маленьком и сонном Тель-Авиве мы были маленьким авангардом, активными романтиками…»

У А.Тарковского есть такие строчки:

Я сделал для грядущего так мало,

Но только по грядущему тоскую

И не желаю начинать сначала:

Быть может, я работал не впустую…

О прошлом Агадати вспоминал без тоски, если вспоминал, то шутливо, он всегда был в настоящем, а еще больше – в грядущем…

Он пришел в кино, не боясь соперничества с такими асами, как Яков Бен-Дов и Натан Аксельрод. Сначала делал киножурналы, которые демонстрировал перед сеансами. А в 1935 году создал свое главное детище – первый звуковой израильский фильм «Вот она, наша земля», полуигровой-полудокументальный. В главных ролях снимались Рафаэль Клячкин и Шмуэль Роденский (сценарий А.Ха-Меири). К середине 30-х годов кино интересовало многих – и как самый молодой вид искусства, и как симбиоз искусства и промышленного производства. Студии открывались одна за другой и так же быстро закрывались. Все стремились к быстрому и легкому обогащению. Не было ни опыта, ни знаний. Агадати же никогда не стремился обеспечить свою старость. Он был художником, меняющим мир, и талант его проявлялся во всем, за что только он ни брался. Умел учиться. Понимал толк в разных видах искусства, отдаваясь тому, что он делал в настоящий момент, целиком. Он «заразился» кино еще в России. Свою студию «АГА» (от «Агадати») он открыл вместе с братом Ицхаком в 1931 году. Еще в 1924 году он по дешевке купил архив мастера немого кино Яакова Бен-Дова, а в 1927-м немного работал с Натаном Аксельродом, помогая ему и учась у него. В 1932-м Агадати удалось недорого купить у одной разорившейся фирмы отличное кинооборудование. Таким образом приблизилась его мечта создать полнометражный игровой фильм.

Яаков Гросс, писатель, коллекционер фильмов по еврейской тематике и автор нескольких книг о кинематографе Израиля[6], отмечает, что Барух Агадати использовал позднее несколько важных фрагментов из архива Бен-Дова[7], «не потрудившись, однако, выразить в титрах благодарность их автору». Это, что и говорить, прискорбно. Вот что пишет Гросс (кстати, ошибочно называющий Баруха Каужинский вместо Каушанский): «Когда Барух Агадати решил всерьез заняться киноискусством, он был уже известным артистом, снискавшим славу в Эрец-Исраэль и за рубежом. Достаточно сказать, что снятый им киножурнал представлял публике Меир Дизенгоф, первый мэр города Тель-Авива…» Ицхак был администратор и специалист по технике. Они стали конкурентами с Натаном Аксельродом. Киножурнал «Дневник Родины» выпускали Аксельрод и Сегал, киножурнал «АГА» – братья Агадати. Братья делали эти журналы четыре года.

Успех, большой, международный и заслуженный, пришел в 1937-м. Тема фильма «Зот хи арцейну» («Вот она, наша земля») – 50 лет поселенческой деятельности – от самих билуйцев[8] (первая алия), строительство Ришон ле-Циона и Тель-Авива. Была попытка показать сложный процесс вживания в новую среду – несмотря на малярию, отчаяние, идеологические споры, преодоление тяжелого климата, болот, пустыни, – торжество человеческого духа. Съемки велись с учетом современных технических достижений мирового кино. Тут были реализация идей Маяковского (Агадати вообще долгое время находился под его влиянием как футурист – и в танцах, и в кино, и в изобразительном искусстве), и Сергея Эйзенштейна – киномонтаж, и Эдуарда Тиссе (операторская техника).

Фильм начинался с панорамы страны Израиля. Это были пейзажи и конвенциональный коллаж: исторические места, связанные с Танахом (библией) перемежаются с экзотикой бедуинских поселений… На этом фоне еврейские парни, халуцим первой алии[9], спускающиеся с необозримого песчаного пространства. Сначала мы видим только пески и утопающие в них ноги… Все это – крупно. И вот уже видны сильные фигуры загорелых людей, поющих «Эль рош ха-ар» («К горной вершине»). Идущий впереди несет табличку – для тех, кто не понимает – «БИЛУ» – «Бейт Яаков леху ве-нелеха» – «Дом Якова: вставайте и пойдем!». В следующем кадре – первая виноградная лоза в Ришон ле-Ционе – это кадр игровой, разумеется, но соединение его с документальными кадрами юбилея города волнует необычайно. Так сделан весь фильм. На стыковке документального и игрового, исторических событий и сегодняшнего дня высекается волнение. Все в нем соединилось, благодаря воле и таланту Баруха Агадати, в одно целое – профессиональная экспрессивная съемка, жесткая редактура, удачная сюжетная канва и музыка. Агадати использовал  достижения и советского (диалектический монтаж) и немецкого кино (несколько картинок в разной геометрической пропорции в одном кадре). Фильм поражал экспрессией, динамикой и закадровым текстом. «Это был тот уровень, – говорит преподаватель Тель-Авивского университета Моше Циммерман, – до которого немногие сумели дотянуться после Агадати». Он добавляет: «Временные переходы между одним событием и другим делали осязаемыми достижения сионизма – закладка краеугольного камня одного из первых зданий Тель-Авива и тут же – 25-летие Тель-Авива, когда Дизенгоф сообщает, что мечта о 25 тысячах жителей превзошла самое себя – в Тель-Авиве уже 100 тысяч жителей». Это впечатляло тогда и еще больше впечатляет сегодня.

Утопия? Разумеется. Дань времени. Фильм звал оставить город, ехать в деревню, возделывать землю. Об этом фильме можно говорить много. Как прекрасны одухотворенные лица! Забываешь, где актер, где статист. «Вы сделали великое дело», – писал Меир Дизенгоф братьям Агадати. У фильма был кассовый успех во всем мире. Он заражал мужеством, оптимизмом и распалял воображение.

Фильм сопровождался авторским манифестом: «Это не представление, не остросюжетный рассказ с драматическими перипетиями, а сгусток жизни, в высшей степени драматичной, чьи герои решили преобразовать застывшую, мертвую природу в цветущую, животворящую, в мощном взаимодействии души и тела – по следам великанов духа – навстречу новой судьбе народа, рассеянного и изнуренного, насчитывающего 17 миллионов во всем мире…» Все это и было показано и потому волновало; невозможное, казалось, стало возможным. «Улыбающаяся надежда мира, – сказал Барух Агадати, – обращена к вечному народу». Это не казалось преувеличением. Он в это верил. Он был одним из них. Отчаивался и снова надеялся, все бросал и все начинал заново. Его талант был буйным, бьющим через край. Вскоре он понял, что построить настоящий кинопавильон для съемок, настоящую кинолабораторию он не в состоянии – не пришло еще время, пока это просто неосуществимо, и, не желая тратить времени и ломать копья, он все бросает и возвращается к изобразительному искусству. В 60-е годы он еще сделает 3-ю версию фильма (вторая была в 50-е годы), но публика несколько остыла к прошлому. Зато к 50-летию Государства Израиль мы снова увидели его фильм, ибо у ностальгии общества есть своя цикличность. И кадры из его фильмов – уже других, современных. Непередаваемое ощущение: как будто и мы были вместе с ними, здесь и тогда…

В 1985 году ансамбль «Инбаль» под руководством Сарры Леви-Танай сделал хореографическую постановку, посвященную Баруху Агадати. Сарра «повстречалась» с одним из ста экземпляров книги о Барухе Агадати (фантастика!)… в Бразилии, в городе Белу-Горизонто! Книга была громоздкой, везти ее в Израиль не хотелось. Но она вытащила все фотографии, и с тех пор образ Агадати был с нею, и появилась мечта поставить на сцене историю его жизни и деятельности, которую она и осуществила. «Он, – сказала Сарра, – один изобразил целую галерею типов, мы же все танцевали одного его, разноликого Агадати». В 1986 году в галерее имени Реувена Рубина состоялась выставка «Четыре лика Баруха Агадати». Киноработа Агадати, как и его деятельность в других областях искусства: в создании художественного танца, в классическом балете, в организации красочных карнавалов, в изобразительном искусстве – все это история Израиля. И все нашло свое выражение в экспозиции.

Авангардист, новатор, он был первым в разных сферах творчества. Не кичился славой, но знал себе цену. Перед смертью с ним успели записать интервью, он еще мог говорить (это было за неделю до кончины): «Как художник я всегда оставался в стороне, хотя являюсь одним из первых членов Союза художников Израиля. Разумеется, художников в мире полно. Однако подобного тому, что делаю, нет. Не скажу, что я гений, но 40 лет поисков – это серьезно, это не игра, а самовыражение. Я хочу, чтобы это поняли. Но не знаю, существует ли еще публика, которой это нужно…»

«Он был аристократ духа, – говорит художница Циона Таджер, – высокий, стройный, одет по последней моде, всегда недоволен собой, хотел совершенства. Карнавал – значит, в нем должны участвовать все. На афишах его концертов последняя строка звучала так: “Мужчин просят прийти в черном или белом”. Он не уточнял, в костюме или просто в рубашке и брюках, но воспитывал в зрителе уважение к искусству, эстетический вкус. Черно-белый зал – в этих строгих рамках будут бушевать страсти на сцене. Он любил и ассоциативность, и контраст».

В последний период своей жизни Агадати целиком посвятил себя живописи. Он писал акварели по шелку… Искал, импровизировал… На склоне лет чувствовал обиду, что именно его живопись и акварели по шелку – а он отдал им столько сил и любил их – не заслужили того внимания, которого, как ему казалось, они были достойны. Мир менялся. Уже разрушили здание прославленной гимназии «Герцлия». Чуть не выгнали его самого, уже немолодого, из старенького (он предпочитал говорить «старинного») домика. Кому-то кто-то продал участок земли, где стоял его цриф. За целую жизнь – подумать только! – этот человек не удосужился оформить документы на свою «недвижимость». Но Барух Агадати был прочно скроен и устоял – он дожил свою долгую и удивительную жизнь творца где хотел – в Израиле, и как хотел – как художник… И всегда рядом были книги, всегда звучала музыка.

Он вспоминал (рассказ этот забавен не только по содержанию, но и по форме, ибо в нем переплетены иврит и идиш): «Мне было лет 25, и я приехал с группой молодых художников в Хайфу – на этюды. Сижу я на площади, делаю эскиз Персидского парка. Останавливается за спиной старый еврей и спрашивает:

– Реб ид!.. Говорит господин на идиш?

– Да.

– Кама зман ата ба-Арец? (Сколько лет ты в стране?)

– Да скоро десять.

– Десять лет! – вскричал старый еврей. Ментш! Цен ер ин ланд (Человек! Десять лет в стране), и тебе все еще приходится сидеть и жариться на солнце?..

Вот это внимательный критик, – резюмировал Барух, – а сколько тепла и человечности…» В тот вечер в его бараке так сладостно звучал Шопен. Он слушал музыку, может, видел себя на сцене «Бецалеля», или на карнавале в Тель-Авиве, или на сценах Парижа и Варшавы, а, может, улыбался, вспоминая дорогого старика из Хайфы.

Раскат импровизаций нес

Ночь, пламя, гром пожарных бочек,

Бульвар под ливнем, стук колес,

Жизнь улиц, участь одиночек.

Так ночью, при свечах, взамен

Былой наивности нехитрой,

Свой сон записывал Шопен

На черной выпилке пюпитра.[10]

БИБЛИОГРАФИЯ

Ямим вэ лейлот: Приложение к газете «Маарив» за 26 февр. 1971 г.

Газит: Журнал по вопросам искусства. 1985. Т.31. С.1–4.

Ха-арец: Газета. Статьи разных лет.

Ме-широн ха-махон: Сб. статей / Ханох Рон. 1963. №2.

Наор Мордехай. Из рассказов о стране моей любви. 1985.

Барух Агадати. Ха-аман ха-рикуд ха-иври (Мастер нового еврейского танца). Тель-Авив: Хедим, 1925.

Агадати. Пионер нового танца в Эрец Исраэль / Ред. Гиора Манора. Тель-Авив: Сифрият ха-поалим, 1986.

Этмоль: Журнал. 1983.

Бама: Журнал. 1992.

Синематек: Журнал. 1988.

Общие и тематические энциклопедии на иврите, русском, английском.

Махол бэ-Исраэль (Танец в Израиле): Журнал. 1994.

Гросс Яаков. Пионеры израильского кино // Евреи в культуре Русского Зарубежья: Сб. статей / Сост., гл. ред. и издатель М.Пархомовский. Т.2. 1993. С.392–418.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Первая версия этого эссе доложена на конференции в ознаменование открытия НИ центра «Русское еврейство в зарубежье» 28–29 дек. 1997 г.

[2] Хора (на иврите произносится hora), евр. национ. танец времен 3-й алии. Происходит от румынско-молдавской хоры (восходит к греч. «хорос»).

[3] Барак (иврит).

[4] Район (иврит).

[5] Хедим – от «хед» – эхо, отзвук, отклик (иврит).

[6] См. также его статью «Пионеры израильского кино» // ЕВКРЗ. Т.2. Иерусалим, 1993. С.392–418.

[7] Ныне «коллекция Агадати» вместе с архивом Бен-Дова находится в Национальной библиотеке, в Иерусалиме.

[8] Члены организации «БИЛУ» –  еврейской молодежи в России, призывавшей к переселению в Эрец-Исраэль.

[9] Пионеры иммиграции первой волны.

[10] Из стихотворения Б.Пастернака «Музыка».

Барух Агадати. «Танцующий хасид».

Барух Агадати. «Танцующий хасид».

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.