АГРАНОВИЧ, ЕВГЕНИЙ ДАНИЛОВИЧ

Евгений Данилович Агранович — советский и российский киносценарист, поэт, прозаик.

аг2036Родился 13 октября 1918 года в Орле.

Однако при оформлении документов ошибочно была записана дата рождения — 14 ноября 1919 года, которая на протяжении многих лет указывалась в различных источниках.

В тридцатые годы двенадцатилетним подростком приехал в Москву к старшему брату Леониду. Здесь он попадает в творческую среду. В число его близких друзей входили поэты Павел Коган, Михаил Кульчицкий, Борис Слуцкий.

В предвоенные годы Агранович студент Литературного института им. Горького.

Свою первую песню — «Одесса-мама» он написал в 1938 году в соавторстве с Борисом Смоленским.

Одесса-мама.

Стихи и музыка Е. Аграновича и Б. Смоленского.

В тумане тают белые огни…

Сегодня мы уходим в море прямо.

Поговорим за берега твои, — ой-вэй! —

Родимая моя Одесса-мама.

Мне здесь родиться было суждено

И каждый день любить тебя впервые…

Ах, больше мне не пить твоё вино — ой-вэй! —

И клёшем не утюжить мостовые.

В Москве же все горланят и гремят,

Луна озарена огнём рекламы.

Ну кто ж теперь заменит мне тебя, — ой-вэй! —

Родимая моя Одесса-мама?

Мы все хватаем звёздочек с небес.

Наш город гениальностью известен:

Утёсов Лёня — парень фун Одесс, — ой-вэй! —

И Вера Инбер — бабель из Одессы.

А Бабель был ещё живой, на свободе.

Сам Агасфер — старик-космополит —

Лечил в Одессе стрёпанные нервы.

В своих трудах он прямо говорит — ой-вэй! —

«Одесса — это мама номер первый!»

Был Одиссей бесспорно одессит,

За это вам не может быть сомненья!

А Сашка Пушкин тем и знаменит, — ой-вэй! —

Что здесь он вспомнил чудного мгновенья.

Ты мне один-единственный маяк.

Мне жить теперь так грустно и отвратно…

Ой, хоб рахмонес, мамочка моя, — ой-вэй! —

Ой, мамочка, роди меня обратно!

О, сжалься, сжалься, мамочка моя, — ой-вэй! —

Ой, мамочка, роди меня обратно!

В начале войны Е. Д. Агранович записался добровольцем в сформированный из студентов творческих вузов 22-й отдельный истребительный батальон. Впоследствии был военным корреспондентом.

На фронте он продолжал сочинять стихи и песни. Некоторые из них получили анонимное распространение и долго считались народными как, например песня «Лиина». Другие легли в основу песен, написанных профессиональными композиторами. Так на текст его стихотворения «Мое поколение», написанного на фронте, была сочинена песня «К неоткрытому полюсу».

Вечный огонь.

Песня из кинофильма «Офицеры».

Стихи Евг. Аграновича Музыка Р. Хозака.

 

От героев былых времён

Не осталось порой имён.

Те, кто приняли смертный бой,

Стали просто землёй и травой…

Только грозная доблесть их

Поселилась в сердцах живых.

Этот вечный огонь, нам завещанный одним,

Мы в груди храним.

 

Погляди на моих бойцов!

Целый свет помнит их в лицо.

Вот застыл батальон в строю —

Многих старых друзей узнаю.

Хоть им нет двадцати пяти,

Трудный путь им пришлось пройти.

Это те, кто в штыки поднимался как один,

Те, кто брал Берлин!

 

Нет в России семьи такой,

Где не памятен свой герой.

И глаза молодых солдат

С фотографий увядших глядят…

Этот взгляд — словно высший суд

Для ребят, что сейчас растут,

И мальчишкам нельзя ни солгать, ни обмануть,

Ни с пути свернуть.

1970 г.

После окончания войны продолжил учебу в Литературном институте имени А. М. Горького, который окончил в 1948 году.

После получения диплома работал журналистом в газете ОСОАВИАХИМа.

После увольнения из газеты работал по договору на киностудии им. М. Горького, писал сценарии для киностудии «Союзмультфильм».

Среди сценариев, написанных для «Союзмультфильма» — стихотворный текст к полнометражному мультфильму «Сотворение мира».

На киностудии им Горького Агранович писал русские тексты для дублирования песен в иностранных фильмах (в том числе к фильмам «Возраст любви» и «Бродяга»).

Его перу также принадлежат тексты ряда известных песен прозвучавших в советских кинофильмах.

Одной из самых известных его песен стала «Я в весеннем лесу», написанная в 1954 году к кинофильму «Ночной патруль». «Эту песню должен был исполнять Марк Бернес, которому она нравилась, но дирекция студии по каким-то своим соображениям решила песню в фильм не давать. Но, поскольку песню в кинофильм не взяли, и она осталась у меня, я стал петь ее в разных компаниях, люди ее сразу подхватили. Потом песню решено было использовать в фильме Ошибка резидента» (Е. Агранович).

К наиболее известным песням Евгения Аграновича относятся: «Одесса-мама» (в соавторстве с Б. Смоленским, 1938-1951 гг.), ««Солдат из Алабамы», «Пыль» (первые 4 строфы по стихам Р. Киплинга в переводе А. Оношкевич-Яцыны, 1941-1943 гг.), «Лина» (1942 г.), «Я в весеннем лесу пил берёзовый сок…» (1954 г.), «Песня парашютистов» (из кинофильма «Прыжок на заре», музыка Л. В. Афанасьева), «Скользит тропа среди камней», «Последний рыцарь на Арбате», «Малюсенький моллюск», «Сабля-любовь» («Любовь стараясь удержать…»), «Вечный огонь» («От героев былых времён…», 1970 г, музыка Р. М. Хозака). «Лебединая песня» (1991 г).

Я в весеннем лесу пил березовый сок…

(из к/ф «Ошибка резидента»)

Я в весеннем лесу пил берёзовый сок,

С ненаглядной певуньей в стогу ночевал…

Что имел — потерял, что любил — не сберёг,

Был я смел и удачлив, а счастья не знал.

 

И носило меня, как осенний листок.

Я менял города и менял имена,

Надышался я пылью заморских дорог,

Где не пахли цветы, не блестела луна.

 

И окурки я за борт бросал в океан,

Проклинал красоту островов и морей,

И бразильских болот малярийный туман,

И вино кабаков, и тоску лагерей…

 

Зачеркнуть бы всю жизнь и с начала начать,

Прилететь к ненаглядной певунье моей!

Да вот только узнает ли Родина-мать

Одного из пропавших своих сыновей?

 

Я в весеннем лесу пил берёзовый сок…

Евгений Агранович автор сценариев и текстов песен к фильмам: «Будем знакомы» (короткометражный, 1956 г.), «Необыкновенное путешествие Мишки Стрекачёва» (текст песен, 1959 г.) «Мурзилка на спутнике» (мультипликационный фильм, текст песен, 1960 г.), «Дорогая копейка» (мультипликационный фильм, сценарий, 1961 г.), «Заокеанский репортёр» (сценарий, 1961 г.), «Окна сатиры» (сценарий, 1961 г.), «Небесная история» (сценарий, 1962 г.), «Только не сейчас» (мультипликационный фильм, текст, 1962 г.),  «Проболтали» («Фитиль» № 12, сценарий, 1962 г.), «Можно и Нельзя» (мультипликационный, сценарий, 1965 г.), «На краю тайны» (мультипликационный фильм, автор текста, 1964 г.), «Ваше здоровье!» (сценарий, 1965 г.), «Ошибка резидента» (текст песен, 1968 г.), «Полчаса на чудеса» (текст песен, 1968 г.), «Фальшивая нота» (сценарий, 1969 г.), «Отважный Робин Гуд» (мультипликационный фильм, сценарий, 1970 г.), «Тайна железной двери» (текст песен, 1970 г.), «Офицеры» (текст песни, 1971 г.), «Кто меня толкнул?» (мультипликационный, сценарий, 1973 г.), «Здоровье начинается дома» (сценарий, 1973 г.), «Митя и микробус» (сценарий, 1973 г.), «Есть у меня друг» (короткометражный фильм, сценарий, 1974 г.), «Будь здоров зелёный лес!» (сценарий, 1976 г.), «Шкатулка с секретом» (мультипликационный фильм, сценарий, 1976 г.), «Наш друг Пишичитай», выпуск 1 (мультипликационный фильм, сценарий, 1978 г.), «Наш друг Пишичитай», выпуск 2 (мультипликационный фильм, сценарий, 1979 г.), «Наш друг Пишичитай», выпуск 3 (мультипликационный фильм, сценарий, 1980 г.), «Медвежонок Будхуз» — «Самое вкусное» (мультипликационный фильм, сценарий, текст, 1980 г.), «Сказка на колёсах» (сценарий, 1981 г.), «Про белую розу, которая умела краснеть» (сценарий, 1982 г.), «Весёлая карусель» № 13 - «Мышонок и кошка» (мультипликационный фильм, сценарий, 1983 г.), «Весёлая карусель» № 15 - «Все для всех» (мультипликационный фильм, сценарий, 1983 г.), «Добрый лес», сценарий (текст, 1983 г.), «Не опоздал» (сценарий, 1984 г.), «Солдатская лампа» (сценарий, 1984 г.), «Ветка клёна» (сценарий, 1986 г.), «Снежная сказка» (мультипликационный фильм, (сценарий, 1986 г.), «Вооружённое сопротивление» (2009 г.).

Его сценарии к игровым агитационным короткометражным фильмам, были отмечены премией за лучший сценарий на Загребском международном фестивале.

Солдат из Алабамы.

Стихи Евг. Аграновича. Музыка С. Фостера.

 

Шёл солдат из Алабамы

До родных своих краёв,

До своей хорошей мамы.

До сестёр и до братьев.

 

О, Сюзанна,

Как счастлив буду я

После стольких лет разлуки

Увидать мои края!

 

Да, да, да, да, Сюзанна,

Любимая моя,

После стольких лет разлуки

Увидать мои края!

 

Ручеёк там у дороги,

И наш милый старый дом,

И собака на пороге,

И берёзка под окном.

 

О, Сюзанна,

Как счастлив буду я

После стольких лет разлуки

Увидать мои края!

 

Да, да, да, да, Сюзанна,

Любимая моя,

После стольких лет разлуки

Я иду в мои края!

 

Шёл солдат из Алабамы

До родных своих краёв.

Не нашёл он там ни мамы,

Ни сестёр и ни братьев.

 

О, Сюзанна,

Как счастлив, стал-быть, я.

После стольких лет разлуки

Я пришёл в мои края!

 

Да, да, да, да, Сюзанна,

Любимая моя,

После стольких лет разлуки

Я пришёл в мои края!

 

Не ручей там, а клоака,

И разрушен старый дом,

И повешена собака

На берёзке под окном.

 

О, Сюзанна,

Как счастлив, стал-быть, я.

После стольких лет разлуки

Я пришёл в мои края!

 

Да, да, да, да, Сюзанна,

Любимая моя,

После стольких лет разлуки

Я пришёл в мои края!

1939 или 1940 г.

Евгений Агранович являлся членом Союза кинематографистов СССР.

В последние годы жизни Агранович принимал активное участие в жизни Клуба авторской песни — участвовал в фестивалях, концертах, выпустил компакт-диски.

В 2001 году вышел двухтомник с его основными прозаическими и поэтическими произведениями.

Евгений Данилович Агранович скончался в Москве 29 января 2010 года. Похоронен на Востряковском кладбище.

аг2037

Неудача и удача

Стихи Евг. Аграновича.

На мелодию еврейской народной песни.

Неужели в наше время

От постыдных суеверий,

Бесполезных в полной мере,

Человек неизлечим?

То присядем на дорожку,

То отступим перед кошкой,

То плюёмся понемножку,

То по дереву стучим.

 

Эта чушь вам не поможет,

От неё храни вас Боже!

Суеверным быть негоже

В трудном жизненном пути.

Повезёт вам, только стоит,

Соблюдая все устои,

Заклинание простое

В нужный час произнести:

 

Неудача отвернётся,

А удача улыбнётся.

Неудача промахнётся,

А удача попадёт.

Неудача отвратима,

А удача уловима.

Неудача шпарит мимо,

А удача — у ворот!

 

Был привязан к жерлу пушки,

Был у снайпера на мушке,

Оставался без полушки,

Между мчащихся колёс…

Сохранил живую душу,

Жив остался — потому что

Я порядка не нарушил,

Чётко, ясно произнёс:

 

Неудача отвернётся,

А удача улыбнётся.

Неудача промахнётся,

А удача попадёт.

Неудача отвратима,

А удача уловима.

Неудача шпарит мимо,

А удача — у ворот!

 

Если в горе и тревоге

Не находишь ты дороги

И в тумане безнадёги

Видишь новую беду,

Если рухнула планета,

Не видать нигде просвета, —

Я прошу чихать на это

И всегда иметь в виду:

 

Неудача отвернётся,

А удача улыбнётся.

Неудача промахнётся,

А удача попадёт.

Неудача отвратима,

А удача уловима.

Неудача шпарит мимо,

А удача — у ворот!

Конец 1980-х

аг2034Евгений Агранович: Стихи, окопы, мультфильмы и сцена

Беседу ведет Михаил Липкин

Есть авторы, имен которых не знает никто, но тексты их знакомы так или иначе каждому. Поэт, прозаик, переводчик и бард Евгений Данилович Агранович – один из них. Его песни знакомы нам по кинофильмам, радиоспектаклям, мультфильмам и просто как звучащие где-то рядом, как что-то знакомое, родное, близкое и в то же время новое, свежее. Один весьма известный поэт, решительно заявивший, что ни Агранович, ни его тексты ему незнакомы, услышав, кому принадлежит русский текст знаменитой песни «Бродяга я», которую пел Радж Капур в фильме «Бродяга», изумленно сказал: «Но тогда я знаю этого автора уже полвека, – я еще в юности перевел этот текст на идиш». А ведь песни Аграновича исполнялись в таких фильмах, как «Офицеры», «Ошибка резидента», в радиоспектакле «Улица оружейников», мультфильме «Мария-Мирабела» и других. Сегодня бард-классик, «разменявший» свой десятый десяток, рассказывает о своем боевом прошлом, о настоящем и будущем.

–   Евгений Данилович, как вы себя чувствуете в статусе барда-классика?

–     Да уж, бард. Десять лет как. До того не знал даже, что это такое. А сейчас – единственный живой из четверки «классиков» в бардовской антологии: Жорка Лепский, Павел Коган (песня «Бригантина») и на том же развороте антологии, но уже вторым номером, менее громкие, да и по времени более поздние, – ваш покорный слуга и Борис Смоленский. Он погиб на фронте, не дожив до двадцати. А песенки наши с ним: «Одесса-мама» и «В тумане тают белые огни…» Еще у меня есть бардовская – не столько по замыслу, сколько по духу, которую все знали лет 20–30 назад, в любое окно постучись, – из фильма «Ошибка резидента». Ее Ножкин поет. Многие думают, что он ее и написал. Но написал ее я, и чтобы больше не было путаницы, свою первую большую книжку так и назвал: «Я в весеннем лесу пил березовый сок…»

–     А когда концертировать стали, когда, так сказать, вышли на люди?

–     Барды меня сами же и нашли. Позвонили, пришли, вспомнили мои песни, записали 30 номеров, переглянулись и сказали: «Ну что, Евгений Данилович? Сольный концерт!» С их легкой руки теперь концертирую, главным образом в павильоне бардовской песни на ВВЦ. Вот таким образом я и стал бардом.

–     Значит, первая ваша «бардовская» песня – «Одесса-мама»?

–     Первая массовая, в творческом смысле «бардовская», была у меня фронтовая песня. В первые дни войны в Москве собирается добровольческий комсомольский батальон. И первая его казарма – Литературный институт на Тверском бульваре. Все мы туда пошли. Голос у меня был громкий, нахальный – одно из этих качеств до сих пор со мной – назначили запевалой. А песни все о чем? О том, что шапками закидаем. Тогда это выглядело издевательски-цинично. У меня в голове крутились строки Киплинга в переводе Оношкович, книжечка только что вышла. Музыка сложилась сама собой. Мелодия простейшая, четыре такта. А получилось! Пели и поют до сих пор. Специалисты, пожимая плечами, говорят: «Странно, но эти четыре такта никого не повторяют». Запела рота, батальон, другие батальоны. Позже я досочинил слова вдогонку Киплингу. Несколько куплетиков про нашу, Отечественную. «Май дал приказ: / Шире шаг, и с марша – в бой. / Но дразнит нас / Близкий дым передовой…» Это мы пели в 10‑й армии, когда наступали, и настроение было победное. И на Эльбе пели! И сейчас ее кое-где поют как строевую. Не Черчилль со Сталиным договаривались об общей строевой песне у воюющих армий, а снизу все, от солдатских подошв, от пыли под ними. Песня мелочь, первая ласточка, которая не делает весны, – но она летает. И песню подхватили без указания «сверху», она ведь и напечатана нигде не была, я только последние десять лет стал печататься.

–     Как же вы дошли до такой «литературной» жизни?

–     С детства звали рифмоплетом. Запоминал стихи наизусть, страницами, книжками. Пел, но не сочинял стихов, тем более мелодий, – не думал, что это возможно. Очень нравилась поэзия, литература. Правда, любил еще и театр, и науки, особенно биологию. Но принял меня Литературный институт. Симонов Константин Михайлович, тогда только окончивший институт (первый выпуск), в этот момент вышел в садик Дома Герцена, где мы сидели на скамейках, и спрашивает: «Кто тут Агганович?» – «Я». – «Пойдешь со мной». Прочитал он тетрадочку и выносит приговор: «Не понял, что тут есть. По сути – ничего и нет. Есть еще? Читай». Я прочел кое-что получше. Он сказал: «Не нгавятся мне твои стихи, не нгавятся. Но я сделаю все, чтобы тебя пгиняли. По школе ты мне никак. Сплошной Мандельштам». Я, вообще-то, не был поклонником Мандельштама, скорее Пастернака. А любимым поэтом моим был Гумилев. Совершенно запрещенный, но книжные шкафы наших тетушек и дядюшек с революции не перетряхивались, так что Серебряный век у нас был широко представлен. И какое-то подобие литературной студии было. Мой старший брат, который раньше меня приехал из Орла, учился здесь, привел меня в Бригаду Маяковского…

–     Бригаду Маяковского?! У Маяковского была такая бригада?

–     Кучка молодежи, человек 40–50, которая цвела и пела вокруг Маяковского, окружала обожанием. Бригада его не удержала, не спасла, но после смерти поэта не распалась, хотя никакой организационной формы уже не было, никаких красных корочек, членских билетов, ничего, один только энтузиазм. Я ездил по заводам, было мне тогда 13 лет, и во время заводских перерывов громко и нахально читал стихи Маяковского. Рабочим нравилось. Так что с поэзией я был связан самым непосредственным образом. При том, что в девятом классе не учился вовсе, шлялся, подрабатывал…

–     Кстати, о детстве и юности. Вы были, что называется, «трудный подросток»?

–     Со школой я не конфликтовал, трудности случались в семье. Родители жили отдельно, семьи как таковой не существовало. Отец сильно пил, а у мамаши был такой характер, что я понимаю, почему он пил. С 11 лет, как приехал в Москву, жил у деда с бабкой. Брат мой до меня жил там же, у них, потом я прибавился, а он пошел по общежитиям, учился при театре, везде его принимали, во всех студиях – у вахтанговцев, у Мейерхольда… Он довольно известный режиссер. Так вот, на меня дед с бабкой уже смотрели по остаточному принципу, не любили и не кормили, даже туберкулез начал развиваться. Отец иногда появлялся, кидал какую-нибудь копеечку, но денег его не хватало. Я уходил, работал – корректором, например, в издательстве «Сельхозгиз».

–     Расскажите о вашей дружбе с Павлом Коганом.

–     Жил я тогда в Царицыно-Дачном, уже с мамой. Добираться было трудно. И вот как-то опоздал на поезд. Вошел в телефонную будку, где, как пес на цепи, висел огромный лохматый справочник. Нашел фамилию Асеев. Позвонил. Так и так, мол, молодой поэт, хотел бы вам показать кое-что. А он: «А о чем же мы с вами будем говорить – о любви или об искусстве?» Чтобы он сразу понял, с кем имеет дело, я лихо ответил: «Об искусстве любви и любви к искусству!» – «Ну, приходите сегодня, как раз у меня будет молодежь». Прихожу. Там Павел Коган, Жорка Федоров, Гришка Минский, Лена Каган, впоследствии Ржевская, Наровчатов… Вот такая компания. Стали читать. Скажу по секрету, стихи вашего покорного слуги Асееву и его жене показались лучшими. Три часа ночи, а деваться некуда, Павел повел меня к себе. Он был роялистом больше, чем рояль: весь партийный, в духе «Краткого курса». Родители же, хотя и партработники, дома все-таки разговаривали посвободнее, и Павла возмущала их несознательность. Он от них ушел. На той же улице снял чуланчик, табуретка служила столом, вместо кровати – матрац на четырех кирпичах. Туда он меня привести не мог. А привести хотелось, покровительство оказать. Родители и дедушка поняли так, что это я его привел, и отнеслись ко мне словно к родному. Я прожил у Коганов год. С Павлом дружили, хотя и немного не сходились в идеологии.

–     Где вас застала война? Какие свои «военные» тексты Вы считаете главными?

–     Есть у меня рассказ «Евреи не воевали». Маленький, острый. Но для его написания понадобилась мировая война, для публикации – крушение империи. Лейтенант-корреспондент оказался на передовой, а там командира контузило, корреспондент – единственный офицер в строю, солдаты озираются, но чуть проблемы – сразу к нему. Однако и ротного своего не забывают. А нового передразнивают, за акцент да за вид еврейский. Но эта встреча, начавшаяся с ненависти, издевки, кончается такой любовью, что, когда его забирают, это становится трагедией для солдат. Меня спрашивают, правда ли это. Я в национальной манере отвечал вопросом на вопрос. Один из вопрошающих: «Ну никак бы не назвал это враньем. Ведь в рассказе все правдой дышит». Раз дышит достоверностью – значит, правдивее самой правды. И раз должно было быть, значит, и было. (Показывает фотографию.) На фотографии я весной, после наступления. Эта фотография обошла всю прессу. Корреспондент постарался, поставил меня перед траншеей, сам нырнул и снимал снизу. Ему там спокойно аппаратом целиться, а я стой. Передовая как-никак. Самое мое известное произведение на военную тему – песня из кинофильма «Офицеры»: «От героев былых времен не осталось порой имен…» Но тема войны возникла у меня в стихах еще в первые часы войны. Помню, еще в добровольческом батальоне вызывает меня комбат: «Вот трешка, вот полуторка, вот картонка – отпускной билет, у памятника Пушкину кинотеатр “Новости дня”, посмотришь – и сейчас же назад, к вечерней проверке, чтоб был на месте. Кругом и бегом! Вон твоя полуторка уходит!»

Прихожу в этот зал, там без перерывов крутятся киножурналы новостей. Слышу родной и главный в моей жизни голос, выше которого для меня тогда ничего… Голос Владимира Николаевича Яхонтова. Я был одним из его «железных» обожателей, приходил с компанией на все концерты, и в уже пустом зале мы орали в его честь так, что он в гримерной слышал. Мне потом передавали, что он обо мне знает, что всем говорит: «Это мой большой друг». И вот я слышу, он читает стихи, и в следующий момент понимаю, что эти стихи мои. Как только мы по радиотарелке услышали Молотова, «Сегодня в 4 часа утра…», я сразу понял: война. Эта тема давно во мне варилась, почти сразу написал и выбежал в такую контору, где брали стихи для эстрадных исполнителей. Открыто, никого нет, только уборщица. Я положил на стол директору стихотворение и побежал записываться в батальон. Смысл его: ведь когда война началась, вся пресса, журналисты, которых было чуть больше, чем до хрена, – все писали оду и ту же бравурную чушь, и единственный, кто сказал сразу, что это будет за война, был Женька Агранович. И именно это Яхонтова и «купило». Ну, начало они там заменили, Сталина вставили, а раз в первые дни войны Сталин ничего не говорил, то и дату изменили. Вместо «Сегодня, в четыре часа утра», стало «Двадцать шестого, в семь тридцать утра…». Назвали «Клятва вождю». Только бы лизнуть.

…От нас Бонапарт бежал назад,

Роняя знамена свои боевые,

И поступь чугунную русских солдат

Помнят берлинские мостовые.

И пусть даже сердце проколет огнем,

И врежутся в жаркую землю колени,

Мы мертвыми на ноги снова встаем,

Чтобы еще раз пойти в наступленье.

Вот такую войну этот мальчик видел. И в течение недели все кинотеатры России, больше тысячи, показывали перед сеансом этот журнал, «Советское искусство» № 5 за 1941 год.

– Война оставила заметный след в вашей жизни и в творчестве. А каким было возвращение к мирной жизни? Что запомнилось?

–     Запомнилось, как я в гимнастерке при орденах, офицер-победитель, прошедший всю вой­ну, пришел доучиваться в Литинститут. Какие-то новые люди, никого не знаю. Сидят два молодых человека. «А что, вы у нас учились? На каком факультете?» – «Поэзия». – «А у нас факультет русской поэзии». «Я на нем и учился», – отвечаю, еще не понимая, в чем дело. В общем, пришлось звонить Симонову и Антокольскому. Они не очень-то между собой ладили, но оба примчались. Пошли к директору, Гладкову, автору «Цемента», – крупная фигура соцреализма. Скрылись в кабинете, легкий крик оттуда раздавался, подом выходят, и Симонов говорит мне: «Агганович, догогой, пгиходите в сентябге и занимайтесь». А Антокольский сказал: «Что вечером делаешь? Приходи ко мне ужинать». А тех двух я больше не встречал. Не студенты, не педагоги, какая-то административная шушера. Ладно, черт с ними. Доучился. Даже не помню толком у кого. Антокольский ушел, появлялись какие-то молодые, более-менее модные. А окончил институт – нигде на работу не берут. Год проработал в осоавиахимовской газете, но когда была эта история с космополитами, как-то неудачно сострил в коридоре – моментально нашелся стукач. Не посадили, просто тихо выгнали.

–     И чем вы начали заниматься после «истории с космополитами»?

–     Делом. Пошел в кинематограф, причем опять помогла поэзия. Иду выгнанный по улице и вдруг встречаю девочку из довоенной поэтической компашки, а она – редактор на студии Горького. Занимались дубляжом «трофейных» фильмов. Мне поручили песенки. Я это делал, и делал хорошо. В 60‑х я перевел песенку, которую Радж Капур поет, помните: «Бродяга я!» Кажется, только там мою фамилию наконец-то дали в титрах. Но это уже из-за того, что сами кинематографисты возмутились: «Что это вы нигде его фамилию не даете?» А первая моя песня, которую я действительно на улице услышал, была из «Жениха для Лауры», для Лолиты Торрес. Текст неинтересный, зацепиться не за что, но меня вдруг озарило: надо идти не от того, что она поет, а от того, что она делает. Изображает юную девчонку, которая пасет козу и якобы не догадывается, почему проезжающие машины останавливаются рядом с ней из-за каких-то надуманных поломок; она не знает, но чувствует свою власть над мужчинами.

–     Что из того времени больше всего запомнилось?

–     Помню, в числе прочего была там полнометражная цветная картина, чехословацкая, «Сотворение мира». По рисункам Эффеля. Там Адам, Ева, Б-г, черт, все такое – и все в стихах. Довольно плоских. Например: Б‑г делает человеку череп, а дьявол из куста: «В своем ли вы уме? Зачем вы делаете ему ум?» Агранович делает так: «Мозг? Зачем? Себе вы сами делаете вред: / Он пошевелит мозгами, скажет: “Б-га нет”». Или вот такая песенка, и надо, чтобы сразу ухватили библейскую цитату: «Есть на любовь у всех права, / влюбляйтесь без стесненья. / Ясное дело – дважды два – / таблица размноженья. / В зелени рощ, в тени полей / знакомьтесь и встречайтесь. / На молодой земле своей / плодитесь-размножайтесь». Вот так-то. И всегда норовили не заплатить.

Когда «Сотворение мира» делали, я неделю просто жил на киностудии. Звонят: «Бери зубную щетку и тапочки, сейчас за тобой приедут на директорской машине. Спасай-выручай». И я не вылезал из этого зала, читая по губам, что они там могут произносить, чтобы своим переводом в артикуляцию попасть. И при этом чтобы текст оказался качественный, и кровь из носу – за неделю должен быть. Ну, сижу, из рук у меня берут тексты, несут это артисту перед микрофоном – и сразу в запись. На песенку уходило минут сорок, чуть ли не экспромт. Заканчиваю финал, сдаю перевод, полумертвый падаю на пол, втискивают меня в машину, доставляют домой, и я сплю двое суток. Выспался, прихожу на студию, требую договор – а там не три тысячи, а полторы. Начальник объясняет: «Я тут сижу целый месяц, ответственная работа, получаю тысячу двести, а ты за неделю не хочешь полторы брать?» Я разозлился: «Ну и пишите сами! Я как был Женька Агранович, так и буду, а вам сидеть каким-нибудь директором заштатного кинотеатра». Плюнул и ушел. Встретил на улице того же самого еврея-юриста, рассказал ему свою историю. А он пригрозил студии прокурорским секвестром – слыхали вы такое слово? Звонят директору студии, заваривается скандал: «Где этот адвокат проклятый?» Тот приезжает: «Понимаете… автор… творческая неудовлетворенность…» Начальство рявкает директору: «Выбрасывай оттуда стихи и сдавай картину». – «Что вы, там сплошные стихи, надо сжечь две тысячи копий и все переделать!»

В общем, перспектива заканчивать карьеру в захудалом кинотеатре и впрямь перед директором замаячила. Взмолился: «Ну, чего он там хочет?» Адвокат на потолок задумчиво посмотрел и говорит: «Десять тысяч». – «На!»

Потом, уже в 80‑х годах, делал большой полнометражный мультфильм «Мария-Мирабела», румынский. Большая работа, много музыки, песен, все поют… Помню, ничего толком не получил и песни остались неподписанными – считалось, что это все румыны.

–     А кроме «Евреи не воевали» еврейская тема у вас как-то по жизни и текстам проходит?

–     Говорите, еврейская тема… Ну что ж, я с детства был слугой двух господ. Мама мне сделала октябрятскую звездочку, я ходил со всеми октябренком, но при этом уже читал на иврите, он назывался лешон кодеш, с четырех лет ко мне ходил учитель, старый еврей. Учиться мне было лень, но все усваивал. До четырех лет я хорошо видел Б‑га, удивлялся, если Он не выполнял какие-то мои просьбы, а потом под влиянием среды как-то отошел от этой идеи.

Что там у нас еще по еврейской теме? Ну, конечно, «Еврей-священник». Поэма ходила по рукам без указания авторства, но многих известных поэтов вызывали куда следует и, усматривая какое-то сходство стиля, требовали, чтоб те сознались, будто это их произведение.

Но никто меня не выдал. Да, есть там злость на нашу тогдашнюю действительность. Зря говорят, будто там какая-то пропаганда христианства, от меня это очень далеко, любой читатель увидит. Просто ситуация: еврей в формально интернационалистском, а по сути антисемитском обществе ищет свое место, и нигде не может себя реализовать.

А по поводу всего остального – как меня надували, обходили, в грош не ставили – чувство злости на систему, конечно, осталось. И – чувство унизительного многолетнего страха, с которым я воспитывался, вырос и состарился. И сейчас он во мне. Боюсь, что вернется это все. Вернется ГУЛАГ, вернется начальственный произвол… Очень боюсь реставрации комфашизма. И не могу сказать, что она невозможна. А уж с моим-то языком как не бояться?

–     И все-таки в чем ваш секрет?

–     Закусывать надо меньше. (Смеется.) Ну а если серьезно, то мы, неудачники, которых никто не знает, вообще люди чувствительные и ранимые. Однако сама возможность творчества компенсирует многое. Хотя эта свобода все-таки относительная. Нельзя просто так сесть и из пальца высосать. Что-то такое надо обязательно пережить, пропустить через себя. Даже самые мои условные, без имен и конкретики, песни имеют за собой какую-то жизненную ситуацию. Даже «Любовь-сабля» («Любовь пытаясь удержать, как саблю держим мы ее, один к себе за рукоять, другой к себе за острие»), даже «Просто крылья устали, а в долине война».

аг2035

Игорь Бедеров.

НЕИЗВЕСТНЫЙ АВТОР ЗНАМЕНИТЫХ ПЕСЕН.

 

Евгений Агранович не сделал из песен профессию, зато из своей квартиры сделал музей

 – Иногда мне становится тошно. А в голову лезут мысли, что я жалкий неудачник и не состоялся как личность, — говорит художник и поэт Евгений Агранович. — Но в эту трудную минуту я знаю, что мне вспомнить. Политехнический музей. 6 декабря 2001 года. Я стою на сцене, с которой читали Пастернак, Маяковский, Есенин. Только что спел свою песню из фильма «Офицеры». Ведущий объявляет, что сегодня 60 лет нашему контрнаступлению под Москвой, где у меня было боевое крещение. Откидные кресла гремят, как залп. Зал встает. И какие, скажите, мне после этого, к чертовой матери, нужны «Мерседесы»?!

Мы стоим посреди музея миниатюрных резных скульптур, в который десятилетиями превращалась его однокомнатная квартирка на самом верхнем этаже дома-башни. У Евгения Даниловича Аграновича глаза знающего войну и мир человека. Это наша вторая встреча.

 Первая была в лесу. Год назад Аграновича пригласили на слет любителей авторской песни. Толпа ряженных в рваные тельняшки и вытертые штормовки почтительно обтекала его прямую фигуру. А он посреди этого потока возвышался в безукоризненной белоснежной паре с усталым достоинством знатного путешественника, который решил скоротать время до вечернего приема у английской королевы.

Впрочем, свадебным лордом в палаточном городке Агранович не был. Темпераменту и артистизму, с которыми он выступал на сцене между трех сосен, и молодые могли позавидовать. Хотя публично выступать он начал в том возрасте, когда, по его же словам, «у старикашки всегда существует соблазн лечь на диван и спокойно дожидаться кремации».

Самоирония — надежное оружие Аграновича. Главным образом щит.

До войны у студента Литинститута Жени Аграновича такой, как сегодня, потребности в щите не было.

— Я тогда некоторым образом нравился всем, — вспоминает Евгений Данилович. — В институте меня сразу полюбили. Ребята избрали старостой курса. Но уже после первого года все мои друзья-сокурсники что-то, да напечатали. Ни единой строчки у Данилыча вашего не было. В печати. А вот по Москве ходило.

Юный друг Аграновича Борис Смоленский, который тогда бредил штормами и парусами, написал первые четыре строчки морской песни. Дальше не знал куда повернуть. Продолжил Агранович. Так появилась знаменитая «Одесса-мама», которая моментально обросла популярностью и легендами. Агранович и Смоленский на официальной регистрации своего творения не настаивали. — Я не предлагал ее даже в газету. — Агранович снова с головой уходит в то время, когда еще жив был его соавтор, погибший на Карельском фронте. — Хотя прямой контры в ней не было никакой. Но способность смеяться по-своему уже являлась контрой. Чего стоит, например, строчка «А Сашка Пушкин тем и знаменит, что здесь он вспомнил чудного мгновенья». Ну кто мог в те времена назвать канонизированного официальной пропагандой Пушкина Сашкой? Или даже ироническое упоминание Бабеля, чье имя старались вообще не произносить. К тому моменту, когда песня ходила по компаниям с гитарами и без гитар, вся Москва знала, что он арестован и расстрелян.

Первое международное признание, тоже неофициальное и анонимное, Евгений Агранович получил на фронте. Правда, случилось это только в 1945 году. А в 1941-м рядовой сформированного из студентов-добровольцев истребительного батальона, ротный запевала Агранович выполнял приказ батальонного комиссара: отступающим подразделениям нужна была строевая песня. — Что петь? — И сегодня тот давний вопрос Аграновича звучит как «гамлетовский». — «Если завтра война, если завтра в поход»? «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин»? Глупо и неприлично. Мы же отступали. И я использовал перевод из Киплинга: «Пыль, пыль, пыль, пыль от шагающих сапог. Отпуска нет на войне». Эти слова через день пел весь батальон. Под шарканье армейских сапог рождались новые строчки. Песню Киплинга и Аграновича запела вначале дивизия, потом армия. Отдельные куплеты долетали и до других фронтов Великой Отечественной. Во время встречи с союзниками на Эльбе американцы, которые недолюбливали англичан и понятия не имели, кто такой Киплинг, тоже запели русскую строевую песню. По-английски она звучала так же ритмично, как и по-русски. Лет через двадцать пять после той весны Агранович по одному из «Голосов» сквозь треск глушилок снова услышал знакомые киплинговские строчки в обрамлении сочиненной им мелодии.

Свою самую знаменитую песню Евгений Агранович написал на заказ.

— После войны я все-таки окончил Литинститут, — снова вспоминает Агранович. — Работал корреспондентом в одной скромной редакции. Много ездил в командировки. Писал большими полосами. Но однажды что-то сострил в курилке по поводу борьбы с космополитизмом. Моментально настучали, в компании нашелся дятел. Из газеты вылетел с треском. Хорошо, что хоть на улицу, а не на лесоповал. Так я оказался на киностудии имени Горького в дубляжном цехе. Моя должность называлась «автор русского текста песен дублируемых картин». До меня там работал Михаил Аркадьевич Светлов. Он полученный по договору аванс употребил на очень хороший пятизвездочный коньяк. Аванс вернуть не смог, а писать сценарий отказался наотрез. И его посадили. В тот же самый дубляжный цех. Он довольно грамотно и пристойно субтитры эти переводил. Как только сумма заработка сравнялась с его долгом, он, буквально на той же строке, встал, откланялся и удалился. Я же для студии был такой находкой, как и они для меня. Высовываться же мне было никак нельзя. И так еле-еле выскочил.

К 1954 году Евгений Агранович уже обжил павильоны на киностудии имени Горького основательно. И режиссер, который снимал шпионский детектив «Ночной патруль» с Марком Бернесом в главной роли, заказал песню для героя Марка Бернеса. Бернес рвался ее исполнить в кадре. Но руководство киностудии знаменитую сегодня «Я в весеннем лесу пил березовый сок…» не приняло. — В нашем консервативном кинематографе, если вы один раз удачно сыграли бандита, то будете играть бандитов до седых волос, — опять иронизирует Евгений Данилович. — Я же монопольно 12 лет делал русский текст песен всех дублируемых картин. Куплеты из «Возраста любви» с Лолитой Торрес, из «Бродяги» с Раджем Капуром — все мои. Вся страна пела. Когда же дирекции сообщили, что переводчик стихов Женька Агранович написал песню, то они очень удивились. Вместо меня одного на эту работу пригласили известного композитора и, пожалуй, лучшего в те годы поэта-песенника. Сочинили. Марк Бернес ее спел. Эта песня забывалась сразу после того, как она прозвучала. А мою песню, которая в фильм не пошла, я привычно пустил по магнитофонам и компаниям.

— Неужели слова о ненаглядной певунье, с которой посчастливилось ночевать в стогу, придумываются на заказ? — спрашиваю я. — «И вино кабаков, и тоску лагерей…» — такое разве на заказ пишется?

— Идея такой песни в моей голове и душе носилась еще с фронта, — объясняет Агранович. — Просто ее воплощение я все откладывал. Неохота было в стол работать. Меня, например, спрашивали: «Вот ты пишешь от первого лица. Неужели ты видел «бразильских болот малярийный туман»? Я «бразильских болот малярийный туман», конечно, не видел. Зато видел людей, которые оттуда возвращались. И разговаривал с ними. Ведь в войсках Рокоссовского, где я служил, никакой СМЕРШ не мог запретить ставить «перемещенных лиц» в строй, чтобы и у них был шанс искупить в боях свою вину. Песня «перемещенных лиц», как называл ее в те годы автор, вышла из полуподполья неожиданно. Лет через пятнадцать после создания. На Байкале. Во время дождя, который вынудил съемочную группу укрыться в нетопленой бане. Под рукой оказалась гитара. Когда одна из актрис спела «Я в весеннем лесу…», режиссер Вениамин Дорман чуть ли не до потолка подпрыгнул: «Где взять слова? Кто автор? Это же песня для моего следующего фильма». И услышал в ответ: «Не психуй. Автор перед тобой». И все посмотрели на Аграновича. После того как на экраны вышел приключенческий фильм «Ошибка резидента», о судьбе одного из пропавших сыновей Родины-матери пела уже вся страна.

Имя Евгения Аграновича попало даже в титры. Но песню быстро стали приписывать известному актеру, который исполнил ее в кадре. Авторство Евгения Аграновича никто, конечно, не отрицал. Его просто замалчивали.

— Это я первые этапы проходил легко. Как дело доходило до подписи какого-то ответственного лица, то получалось, что я не такой, как все. — «Не такой, как все» произносится с ударением. — Что меня очень раздражает в жизни, так это растиражированная безнравственность. Как-то я узнал о том, как китобойная флотилия китов ловит. Бионики смоделировали китовый SOS. Киты на этот звук бросаются на помощь. Спасать своих собратьев. И их при этом с удовольствием убивают. Добывают китов на таком подлом приеме. Мне этот способ показался свинством. Человек не должен до этого опускаться. Я написал об этом резкое стихотворение. «Новый мир» его даже набрал. Потом набор рассыпали. Видно, почувствовали, что я вторгся в такую область, куда мы, литераторы, вторгаться не должны.

— Поэтому вы стали делать скульптуры? — предположил я.

 — Да, это последствия работы в кинематографе. Я написал множество сценариев. Режиссер принимает. Выходим на худсовет. И вдруг там начинают пропускать через мясорубку в обе стороны. Потом смешивать с разными второстепенными веществами и утапливать. Что делает мой коллега-приятель в этом случае? Чтобы сердце не отказало, он хватается за рюмку. Я хватаюсь за резец. Руки заняты. Радуешься придуманному. И через некоторое время ко мне возвращается достоинство. Это все-таки произведение искусства. Стоит ли оно в Лувре или у вас на подоконнике.

Агранович подводит меня к одной из композиций «Девочка провожает лебедей». В этой работе, как, впрочем, и в других, смысл кроется именно в деталях — опухшем от слез лице и очень выразительной руке. Лебеди вырезаны из оленьего рога.

— Человечество держит в руке олений рог примерно 40 тысяч лет. — В голосе Евгения Даниловича, еще пару минут назад жестком и задиристом, снова чувствуется теплота. — Использовали рог как рукоятку для оружия или как вешалку для одежды. И никому не приходило в голову, что из оленьего рога, например, можно воспроизвести кисти рук пианиста-виртуоза Вана Клиберна. Мне страшно нравится очень хороший природный материал: самшит, красное дерево, олений рог. Мамонтовая кость, например, позволяет очень тонко делать зрачок, ресницы. Я могу добиться определенного выражения глаз. На благородный материал времени не жалко. Я пробовал делать из легкого материала. Из липы, например. И что? Что-нибудь да треснет. А с самшитом ничего не случится. Корабельный вал на яхте из самшита делают. За самшитовыми корнями Евгений Данилович лазил в ущелье под Гагрой. Зачастую пилил тот самый сук, на котором висел над обрывом. В Калифорнии он не был, но обрезки секвойи — калифорнийской сосны — выменял на водку у рабочих в Никитском ботаническом саду. Циничные таможенники крутили пальцем у виска, когда Агранович предъявлял им на таможне неошкуренное полено: мол, в Россию и с дровами. Они и представить не могли, что получится из этих дров.

– Меня всю жизнь считали невезучим. Скромные сборники моих стихов и рассказов вышли только в 90-е. — Евгений Данилович на секунду переводит дух, после мгновенной паузы следует еще более яростное продолжение. — По большому счету поэт без книг, художник без выставок, сценарист без полнометражных фильмов. И меня пытались учить, как все-таки надо жить. Чтобы холодильник был холодильнее, магнитофон магнитофоннее, а уж автомобиль — настолько автомобильнее, что автомобильнее и некуда. А я радуюсь своим находкам. Это не каждому дано. Когда я придумал оборванца, играющего на лучах солнца, как на гигантских струнах, и сумел это зарисовать, а потом увидел это напечатанным в книге, то радости испытал, поверьте мне, гораздо больше, чем при покупке дубленки.

В эту минуту Евгений Данилович Агранович напоминает одну из своих работ. Она называется «Мальчик, снимающий маску старости».

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.