АДАМОВИЧ, ГЕОРГИЙ ВИКТОРОВИЧ

Георгий Викторович Адамович — русский поэт, эссеист, литературный критик и переводчик.

ад2837Родился в Москве 7 (19) апреля 1892 года в семье военного.

Его отец, служил уездным воинским начальником, затем в звании генерал-майора — начальником Московского военного госпиталя. «В семье нашей было множество военных, два моих старших брата служили в армии. А про меня, по семейной легенде, отец сказал: «В этом ничего нет военного, его надо оставить штатским» Так меня штатским и оставили» (Г. Адамович).

Адамович учился во Второй Московской гимназии. Но после смерти отца семья переехала в Петербург, где он поступил в 1-ю Петербургскую гимназию. «Я попал в окружение родных моей матери, это была самая обыкновенная, средняя буржуазная семья. Политикой они мало интересовались и хотели, чтобы все продолжалось так, как было, чтобы все стояло на своих местах, чтобы сохранялся порядок» (Г. Адамович).

Уже в гимназии Адамович серьезно интересуется литературой (увлекается французской и русской поэзией).

В 1910 году поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета (окончил в 1917 году).

В университетские годы Адамович благодаря своей сестре — хореографу Татьяне Викторовне Адамович (в замужестве Высоцкая), близко знакомой с А. А. Ахматовой, М. А. Кузминым, Н. С. Гумилевым сближается с акмеистами.

В 1913 году получает приглашение участвовать в собраниях первого «Цеха поэтов».

Болезнь

В столовой бьют часы. И пахнет камфорой,

И к утру у висков еще яснее зелень.

Как странно вспоминать, что прошлою весной

Дымился свежий лес и вальдшнепы летели.

 

Как глухо бьют часы. Пора нагреть вино

И поднести к губам дрожащий край стакана.

А разлучиться всем на свете суждено,

И всем ведь кажется, что беспощадно рано.

 

Уже не плакала и не звала она,

И только в тишине задумчиво глядела

На утренний туман, и в кресле у окна

Такое серое и гибнущее тело.

В 1915 году Адамович начал публиковать свои стихи — «Балтийский ветер» (Голос жизни. №12), «Элегия» (альманах «Зеленый цветок»), «Оставленная» (Огонек. №17), «Вот все, что помню: мосты и камни…» (Новый журнал для всех. №6), «Так беспощаден вечный договор…» с посвящением Ахматовой (Новый журнал для всех. №8), а также рассказы «Веселые кони» (Голос жизни. №8), «Свет на лестнице» (Огонек. №40).

Позже печатал стихи и рассказы в «Северных записках», «Биржевых ведомостях», «Аполлоне», участвовал в альманахе и сборнике «Вечер «Триремы» V…» (Пг., 1916 г.), «Тринадцать поэтов» (Пг., 1917 г.), «Свирель» (Пг.; Томск, 1917 г.), «Весенний салон поэтов» (М., 1918 г.).

В 1915 году вышел первый рассказ Адамовича «Весёлые кони» («Голос жизни», № 5), за которым последовал «Мария-Антуанетта» («Биржевые ведомости», 1916 г.).

ад2834

В 1916-1917 годах Адамович становится одним из руководителей «Цеха поэтов».

По Марсову полю

Сияла ночь. Не будем вспоминать

Звезды, любви, — всего, что прежде было.

Пылали дымные костры, и гладь

Пустого поля искрилась и стыла.

 

Сияла ночь. Налево над рекой

Остановился мост ракетой белой.

О чем нам говорить? Пойдем со мной,

По рюмке коньяку, да и за дело.

 

Сияла ночь. А может быть, и день,

И, может быть, февраль был лучше мая,

И заметенная, в снегу, сирень,

Быть может, шелестела, расцветая,

 

Но было холодно. И лик луны

Насмешливо глядел и хмурил брови.

«Я вас любил… И как я ждал весны,

И роз, и утешений, и любви!»

 

Ночь холодней и тише при луне,

«Я вас любил. Любовь еще, быть может…»

— Несчастный друг! Поверьте мне,

Вам только пистолет поможет.

В январе 1916 года в издательстве «Гиперборей» вышел первый поэтический сборник Адамовича «Облака», включавший двадцать пять стихотворений. Книга получила в целом благожелательный отзыв Н. Гумилева, написавшего, что в ней «чувствуется хорошая школа и проверенный вкус». В «Облаках» угадываются характерные черты и приемы, ставшие доминирующими в его зрелом творчестве. Уже здесь Адамович экспериментировал с употреблением разговорных и даже подчеркнуто бытовых слов и интонаций. Применением намеренно «непоэтических» образов и снижающих прозаизмов («лохмотья мокрой парусины», «облезлый вокзал», «поломанные георгины» — «Так тихо поезд подошел…») он подчас близко напоминает Иннокентия Анненского.

В 1916-1917 годах Адамович вместе с Г. Ивановым возглавляет 2-й «Цех поэтов», объединивший представителей постакмеистической молодежи.

После Октябрьской революции Адамович переводил для издательства «Всемирная литература» французских поэтов и писателей (Бодлер, Эредиа), поэмы Томаса Мура («Огнепоклонники») и Дж. Г. Байрона. Совместно с Гумилевым и Г. Ивановым осуществил перевод «Орлеанской девственницы» Вольтера, опубликованный названным издательством в 1924 году под редакцией М. Л. Лозинского.

С 1919 года Адамович входил в руководящее ядро 3-го «Цеха поэтов», активно печатался в его альманахах, в газете «Жизнь искусства». В этот период он впервые обращается к критическому жанру: третий альманах «Цеха поэтов» почти наполовину составлен из его статей и рецензий.

Весной 1919 года Адамович уехал в Моворжев (близ Пскова), где в течение почти двух лет работал учителем в местной школе.

В 1922 году вышел его второй сборник — «Чистилище». Сборник имел форму лирического дневника и открывался посвящением Н. Гумилеву («Памяти Андрея Шенье»), которого автор считал своим наставником. В «Чистилище» заметно усилились «рефлексия и самоанализ», появились мотивы, связанные с древнегреческим, средневековым и западноевропейским эпосом, возросла функциональная роль цитаты, которая стала структурообразующим началом. Многие стихотворения Адамовича здесь были построены как парафраз известных фольклорных и литературных произведений («Слово о полку Игореве», «Плач Гудрун», «Роман о Тристане и Изольде», городские романсы). Его нервный эмоциональный стих не чужд патетики, особенно, когда поэт обращается к «высоким жанрам», как правило, к древнегреческому и средневековому западноевропейскому эпосу. Мифологическое прошлое культуры переживается поэтом как реальная история, он отождествляет себя с древнегреческим Орфеем, и «тоска припоминания» становится контрапунктом его лирики. Едва ли не единственный отзыв на эту книгу прозвучал из Парижа. В своем обзоре классического направления в современной русской поэзии К. Мочульский противопоставил ее «чистому парнассизму» Г. Иванова, находя дарование Адамовича «более гибким и динамичным». «Фактура его нервна, угловата, порывиста, он эмоционален и даже патетичен» (К. Мочульский).

 

Печально-желтая луна. Рассвет

Чуть брезжит над дымящейся рекою,

И тело мертвое лежит… О, бред!

К чему так долго ты владеешь мною?

 

Туман. Дубы. Германские леса.

Печально-желтая луна над ними.

У женщины безмолвной волоса

Распущены… Но трудно вспомнить имя.

 

Гудруна, ты ли это?.. О, не плачь

Над трупом распростертого героя!

Он крепко спит… И лишь его палач

Нигде на свете не найдет покоя.

 

За доблесть поднялась его рука,

Но не боится доблести измена,

И вот лежит он… Эти облака

Летят и рвутся, как морская пена.

 

И лес, и море, и твоя любовь,

И Рейн дымящийся, — все умирает,

Но в памяти моей, Гудруна, вновь

Их для чего-то время воскрешает.

 

Как мглисто здесь, какая тишина,

И двое нас… Не надо утешенья!

Есть только ночь. Есть желтая луна,

И только Славы и Добра крушенье.

 

Весной 1923 года Адамович выехал в Ниццу к родным, первоначально рассчитывая через несколько месяцев вернуться в Россию. Но в августе 1923 поселился в Париже, где начал сотрудничать в критическом отделе газеты «Звено» и назад уже не вернулся.

К концу 1924 Адамович возглавил литературный отдел «Звена» — он вел (под рубрикой «Отклики» и псевдонимом Сизиф) еженедельный обзор новостей культурной жизни и получившие широкую известность далеко за пределами Парижа «Литературные беседы».

С 1928 года вёл еженедельное книжное обозрение в газете «Последние новости».

По мере упрочения его авторитета как критика Адамовича значительно расширяет сферу своей деятельности и круг знакомств.

Зимой 1925-1926 года он сближается с Мережковскими и вскоре становится непременным участником их «Воскресений» («последнего русского литературного салона»). Знакомство с 3. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковским оказало известное влияние на его отказ от участия в дальнейших попытках возродить «Цех поэтов» в Париже, предпринимаемых «экс-акмеистами».

С возникновением в начале 1927 году под эгидой Мережковских литературного общества «Зеленая лампа» Адамович принимает активное участие в его деятельности.

В ноябре 1927 года Адамович открывает «цикл чтений и практических занятий по современной русской и современной французской литературам» (в 1927-1928 годах в Париже и Ницце им были прочитаны лекции, посвященные Блоку, Анненскому, Гумилеву, Ахматовой, Мандельштаму, Маяковскому, Белому, Ходасевичу, «Серапионовым братьям» и др.).

В 1934 году совместно с М. Л. Кантором начал издавать ежемесячный журнал «Встречи».

В эмиграции Адамович писал мало стихов, но именно он считается основателем группы, известной как поэты «парижской ноты», для творчества которой были характерны предельно искреннее выражения своей душевной боли, демонстрация «правды без прикрас». Позицию Адамовича, поставившую именно «поиск правды» во главу угла, Г. П. Федотов назвал «аскетическим странничеством».

В 1939 году вышел его сборник «На Западе», ознаменовавший изменение творческой манеры художника, развитие его во многом «цитатного» стиля «по линии философского углубления». Рецензент П. М. Бицилли, назвавший книгу Адамовича «философским диалогом», отметил особую «диалогичность разнообразных ладов: то это прямые, хотя и отрывочные цитаты из Пушкина, Лермонтова, то использование чужих образов, звучаний, речевого строя, причем иногда так, что в одном стихотворении осуществляется согласие двух или нескольких «голосов».

Он также продолжает заниматься переводом — переводит Жана Кокто и, совместно с Г. В. Ивановым, «Анабазис» Сен-Жон Перса, а также «Постороннего» Альбера Камю.

Существуют данные, свидетельствующие об участии Георгия Адамовича в масонстве, в бытность его проживания в Париже.

31 августа 1939 года была напечатана последняя его статья довоенного периода.

Один сказал: «Нам этой жизни мало»,

Другой сказал: «Недостижима цель».

А женщина привычно и устало,

Не слушая, качала колыбель.

 

И стертые веревки так скрипели,

Так умолкали, — каждый раз нежней!

Как будто ангелы ей с неба пели

И о любви беседовали с ней.

В сентябре 1939 года Г. Адамович записался добровольцем во французскую армию. После капитуляции Франции перебирается в не оккупированную зону и лишь в начале 1946 году возвращается в Париж.

В 1947 публикует написанную на французском языке книгу воспоминаний «L’Autre Patrie» («Иное отечество»).

В послевоенные годы Адамович прошёл кратковременный период увлечения СССР и И. В. Сталиным. В конце сороковых годов его статьи появлялись в западных просоветских газетах, и книга «Другая родина» (1947 г.), написанная по-французски. Сочувственное отношение к Советской России приводит его к разладу с определенными кругами эмиграции.

Однако вскоре Адамович вновь возвращается к своим прежним антисоветским убеждениям.

В 1949 Адамович оставляет «Русские новости» и начинает печататься в «Новом русском слове» (Нью-Йорк), а с 1956 года — в парижской «Русской мысли».

В шестидесятых годах живет в Париже и Ницце, пишет для мюнхенской радиостанции «Свобода» серию очерков, посвященных деятелям русской культуры.

Послевоенное творчество Адамович тематически и жанрово весьма многообразно. Но центральное место в нем принадлежит двум большим книгам литературно-критических эссе — «Одиночество и свобода» и «Комментарии».

Изданный в 1967 в Вашингтоне сборник «Комментарии» объединил под одной обложкой статьи и эссе, выходившие под этим общим заголовком с 1930 по 1967 в различных периодических изданиях.

Отдельными изданиями выходят: «Л.Н.Толстой» (Париж, I960), «Вклад русской эмиграции в мировую культуру» (Париж, 1961; французский и английский переводы — 1962) и сборник «О книгах и авторах: Заметки из литературного дневника» (Париж, 1967), куда вошли некоторые из очерков, написанных для радиостанции «Свобода».

С 1945 по 1971 печатался во «Встрече», «Русском сборнике», «Новоселье», «Опытах», «Новом журнале», «Воздушных путях», «Мостах».

Четвертый и последний поэтический сборник Адамовича «Единство» вышел в Нью-Йорке в 1967 году.

Другие публикации этого периода включают редкие у Адамовича примеры повествовательной прозы («Начало повести», 1966 г. и «Игла на ковре» 1970 г.), биографию видного политического деятеля эмиграции В. А. Маклакова (1959 г.)

 

Ничего не забываю,

Ничего не предаю…

Тень несозданных созданий

По наследию храню.

 

Как иголкой в сердце, снова

Голос вещий услыхать,

С полувзгляда, с полуслова

Друга в недруге узнать,

 

Будто там, за далью дымной,

Сорок, тридцать, — сколько? — лет

Длится тот же слабый, зимний

Фиолетовый рассвет,

 

И как прежде, с прежней силой,

В той же звонкой тишине

Возникает призрак милый

На эмалевой стене.

ад2838

Георгий Викторович Адамович скончался 21 февраля 1972 года в Ницце после повторного сердечного приступа в возрасте семидесяти девяти лет.

Г. В. Адамович.

Из книги «Комментарии»

ад2836

Отчего мы уехали из России, отчего живем и, конечно, умрем на чужой земле, вне родины, которую, кстати, во имя уважения к ней, верности и любви к ней надо бы писать с маленькой, а не с оскорбительно-елейной, отвратительно-слащавой прописной буквы, как повелось писать теперь. Не Родина, а родина: и неужели Россия так изменилась, что дух её не возмущается, не содрогается всей своей бессмертной сущностью при виде этой прописной буквы? На первый взгляд — пустяк, очередная глупая, телячье-восторженная выдумка, но неужели все мы так одеревенели, чтобы не уловить под этим орфографическим новшеством чего-то смутно родственного щедринскому Иудушке?

«Последнее прибежище негодяя — патриотизм», сказано в «Круге чтения» Толстого. Не всякий патриотизм, конечно… приемлем патриотизм лишь тогда, когда он прошёл сквозь очистительный огонь отрицания. Патриотизм не дан человеку, а задан ему, он должен быть отмыт от всей эгоистической, самоупоенной мерзости, которая к нему прилипает. С некоторым нажимом педали можно было бы сказать, что патриотизм надо «выстрадать», иначе ему грош цена. В особенности патриотизму русскому…

…Оттого мы уехали из России, что нужно нам было остаться русскими в своём особом обличье, в своей внутренней тональности и, право, политика тут ни при чём или, во всяком случае, при чём-то второстепенном. Да, бесспорно, революция дала нашей судьбе определённые бытовые формы, отъезд фактический, а не аллегорический был вызван именно революцией, именно крушением привычного для нас мира. Разумеется, возможность писать по-своему, думать и жить по-своему, пусть и без пайков, без разъездов по заграничным конгрессам и без дач в Переделкине, имела значение первичное. Кто же это отрицает, кто может об этом забыть? Но не всё этим исчерпывается, а если бы этим исчерпалось, то действительно осталось бы нам только «плакать» на реках вавилонских». Однако слёз нет и плакать не о чём. Понятие неизбежности, безотрадное и давящее, с понятием необходимости вовсе не тождественно: в данном случае была необходимость.

Есть две России, и уходит это раздвоение корнями своими далеко, далеко вглубь, по-видимому, к тому, что сделал Пётр, — сделал слишком торопливо и грубо, чтобы некоторые органические ткани не оказались порваны. Смешно теперь, после всего на эти темы написанного, к петровской хирургической операции возвращаться, смешно повторять славянофильские обвинения, да и преемственность тут едва намечена, и, думая о ней, убеждаешься, что найти для неё твёрдые обоснования было бы трудно. Есть две России, и одна, многомиллионная, тяжёлая, тяжелодумная, — впрочем, тут подвёртываются под перо десятки эпитетов, вплоть до блоковского «толстозадая», — одна Россия как бы выпирает другую, не то что ненавидя её, а скорей не понимая её, косясь на неё с недоумением и ощущая в ней что-то чуждое. Другая, вторая Россия… для неё подходящих эпитетов нашлось бы меньше. Но самое важное в её облике то, что она не сомневается в полноправной своей принадлежности к родной стихии, не сомневается и никогда не сомневалась. Космополитизмом она не грешна: «космополит — нуль, хуже нуля», сказал, если не изменяет мне память, Тургенев в «Рудине». На что бы она не натолкнулась, в какие пустыни ни забрела бы, она — Россия, дух от духа её, плоть от плоти её, и никакими охотнорядскими выталкиваниями и выпираниями, дореволюционными или новейшими, этого её убеждения не поколебать.

Пессимизм рождается от столкновения с людьми, насчет которых не может остаться иллюзий.

Прощание, смешанное с надеждой, с предчувствием новой встречи, когда-нибудь, где-нибудь.

Было это в Париже, ночью, незадолго до войны. В дверях монпарнассного кафе «Дом» стоял, держась за косяк, поэт Верге или Вернье, не помню точно его имени, знаю только, что друзья считали его чрезвычайно талантливым, хотя и погибшим из-за беспутного образа жизни. Хозяин ругательски ругал его и выталкивал, а он упирался, сердился, требовал, чтобы его впустили обратно. Наконец его вышвырнули на улицу. Случайно я вышел вслед за ним. Он стоял под дождем, без шляпы, в изодранном пальто и, опустив голову, еле слышно, совсем слабым голосом повторял:
— О, Dostoievsky, о, Dоstоiеvskу! – взывая к Федору Михайловичу как к последнему оставшемуся у него защитнику, покровителю всех униженных и оскорбленных.

Но тот, кто услышал, уловил «голос оттуда» и справился с ним, действительно достоин быть учителем человечества. Если даже все остается гадательным, лучше наугад решить «да», чем наугад сказать «нет», а здесь, в этом случае, не только лучше, а мужественнее, прекраснее, милосерднее, не знаю, как выразиться еще…

А. когда-то заметил:

Есть понятия римские — и есть иерусалимские. Других нет.

И добавил: да не будет же Иерусалим побежден!
Он думал о христианстве, конечно: о том, почему «заповедь новая» была действительно новой, и о том, что без неё мир груб и пуст, — хотя бы никто ни во что уже не верил, хотя бы осталось у людей только немного чутья, понимания и памяти. Да не будет же Иерусалим побежден! Загадочность «еврейского вопроса» в том, что вместе с мировым пожаром, который евреи зажгли, родилось и мировое сердце. Без их вклада мир не то что пресен – мир чёрств. Наша святая Русь в лучшие свои моменты перекладывала на мягкий славянский лад старые, чудные, вдохновенно-дикие еврейские песни и забывала, что сложила их не она.

Христианство в догматической и метафизической своей части не то что невероятно: оно неправдоподобно. Если человек взглянет на мир как бы в первый раз, без всякой предвзятости и забывая всё, чему его научили, он не может не покачать головой, со смущением, с грустью: едва ли, едва ли! Едва ли — это. Мир текуч, безграничен, расплывчат внешне и внутренне, а это слишком уж стройно, слишком уж складно, со вступлением, изложением и заключением. Природа не в ладу с христианством не потому, конечно, что изучение природы его отвергает, а потому только, что она к нему никак не ведет, никак не располагает. Нет связи: пропасть. Природа, как она открывается в опыте, не драматична, не мистериальна. Христианство создалось будто в каком-то воспаленном сознании, а природа возвращает к спокойствию…

Молодой человек, который в двадцать лет или даже раньше, прочтя Достоевского, не был бы потрясен «до мозга костей», не был бы ранен как будто в самое сердце, не ходил бы сбитый с толку, недоумевающий, измученный тысячью сомнений, такой молодой человек должен бы внушить недоверие. Конечно, не о всех молодых людях речь. Существуют прекрасные, добрые, честные молодые люди, так сказать «спортивного» склада, с которых никакие потрясения не спросятся. Но я говорю о тех, с которых «спросится». <…>
От Достоевского сводит скулы, пересыхает в горле, и вовсе не после какого-либо отдельного его рассуждения, нет, а от общего, ужасного неблагополучия представленного им мира. В молодости именно к этому неблагополучию сознание чувствительно: оно его не предвидело, оно еще не утратило своей детской доверчивости. Молодой человек останавливается в тревожном изумлении: как, неужели это и есть жизнь? Откуда всё это? Как же мне в такой жизни участвовать? Как исправить, можно ли помочь? Да, это первое, ни с чем не сравнимое впечатление от Достоевского благотворно и неизбежно, если только у молодого человека живая душа.

Но тут же холодный ветерок: а почему собственно говоря, ты столь «неопровержимо» уверен, что мир построен по законам, совпадающим с законами твоего разума? Ведь если даже в плане материальном далеко не все в мире согласовано с нашим разумом — в чем теперь уже не остаюсь сомнений, — то почему должно существовать согласие там, где и материи-то нет?

У молодых есть все преимущества перед старыми. Все, кроме одного: старые знают, что каждое поколение приходит со своей правотой и своими иллюзиями. Молодые видят только свою правоту и склонны счесть её правотой окончательной. Умный Базаров был бы ещё умнее, если бы догадался, каким тупицей прослывёт он у первых эстетов и декадентов.

«Невозможность поэзии»

Поэзия отсутствует там, где нет ощущения смерти, там где отброшено ее естественное, дорогое ей назначение: ответ смертного существа на смерть.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.